Лев Давидыч Троцкий был большой ценитель прекрасного, в частности, художественной литературы. И большой ее знаток, подвергший эдакому барственному разносу поименно чуть не всех русских писателей и поэтов 1900-х-1920-х годов.

Давайте представим его себе на роковом заседании Политбюро, закончившемся для него ужасно. Ужасно...

Вот он, опальный революционер, бледный и сосредоточенный, читает (в оригинале!) французский роман, стараясь не обращать внимания на решающих его судьбу «эпигонов». Да и сам Троцкий в «Моей жизни» говорит о своей особой любви к французской прозе. Но какая же литература нужна для народных масс революционной России? И Лев Давидыч находит эталон литературного мастерства:

Любопытно, что сочинители отвлеченных формул пролетарской поэзии проходят, обычно, мимо поэта, который больше, чем кто бы то ни было, имеет право на звание поэта революционной России. Определение его тенденций, его социальной подоплеки не требует сложных критических методов: Демьян весь тут, из одного куска. Это не поэт, приблизившийся к революции, снизошедший до нее, принявший ее; это большевик поэтического рода оружия. И в этом исключительная сила Демьяна. Революция для него не материал для творчества, а высшая инстанция, которая его самого поставила на пост. Его творчество общественно-служебно, не только в так называемом последнем счете, как все искусство, но и субъективно, в сознании самого поэта. И так с первых дней его исторической службы. Он врос в партию, рос с нею, проходил разные фазы ее развития, учился думать и чувствовать с классом изо дня в день, и этот мир мыслей и чувств в концентрированном виде возвращать на языке стиха, басенно-лукавого, песенно-унывного, частушечно-удалого, негодующего, призывного. В его гневе и ненависти нет ничего дилетантского, он ненавидит хорошо отстоявшейся ненавистью самой революционной в мiре партии. У него есть вещи большой силы и законченного мастерства, но есть немало газетного, будничного, второстепенного. Демьян творит ведь не в тех редких случаях, когда Аполлон требует к священной жертве [ну, еще бы: куда Пушкину до Демьяна? — прим. публикатора], а изо дня в день, когда призывают события и... Центральный Комитет. Но взятое в целом творчество его представляет явление совершенно небывалое, единственное в своем роде. И те поэтики разных школок, которые не прочь пофыркать по поводу Демьяна, — газетный-де фельетонист! — пусть пороются в своей памяти и найдут другого поэта, который своим стихом так непосредственно и действенно влиял бы на массы и — какие массы? — рабочие, крестьянские, красноармейские, многомиллионные, — и когда? — в величайшую из эпох.

Новых форм Демьян не искал. Он даже подчеркнуто пользуется старыми канонизированными формами. Но они воскресают и возрождаются у него, как несравненный передаточный механизм большевистского мира идей. Демьян не создал и не создаст школы: его самого создала школа, именуемая Р.К.П., для надобностей большой эпохи, которая не повторится. Если отвлечься от метафизического понимания пролетарской культуры, а подойти к делу под углом зрения того, что пролетариат читает, что нужно ему, что захватывает его, что побуждает его к действию, что повышает его культурный уровень и тем самым подготовляет условия для нового искусства, то творчество Демьяна Бедного есть пролетарская и народная литература, т.е. литература, жизненно нужная пробужденному народу. Если это не «истинная» поэзия, то нечто больше ее.

________________

Троцкий пописывал ведь и о символизме, и о футуризме, имажинизме и еще Бог весть о чем, но для общенародного употребления рекомендовал сочинения Демьяна Бедного. Судите сами, что хуже (о лучшем здесь говорить не приходится).

Но вот опальный и изгнанный из СССР Вождь Красной армии возвращается к прежде восславленному им бедняге Демьяну, используя один из своих журналистских псевдонимов — Альфа.

На этот раз он не слагает Ефиму-Демьяну од, а безжалостно препарирует его как литературного и политического мертвеца. «О Демьяне Бедном (Некрологические размышления)» - так и называется этот эпикриз.

Итак:

Демьян Бедный в опале. Ближайшие причины ее более или менее безразличны. Говорят, что он восстановил против себя всех молодых литераторов, а равно и старых. Говорят, что он сделал себя невозможным кое-какими личными художествами. Еще говорят, что он пытался подвести мину под Горького и сам взорвался на ней. Вероятно, есть всего понемножку. Объяснения трех порядков не противоречат друг другу, а в равной мере вытекают из природы обстановки и из природы лица.

Лицо, надо прямо сказать, не внушает симпатии, и обстановка вокруг него не ароматная. Тем не менее в той травле, которая теперь ведется против даровитого писателя, мы считаем своим долгом взять Демьяна Бедного под свою защиту. Не потому, конечно, что его травят: такого рода сентиментальность нам чужда. Решает в наших глазах вопрос: кто травит и за что? Хотя мысль наша может показаться на первый взгляд парадоксальной, но мы не боимся ее формулировать со всей возможной определенностью: задушение Демьяна Бедного входит частицей в общую работу бюрократии по ликвидации политических, идейных и художественных традиций Октябрьского переворота [Ай-яй-яй! — публикатор].

См. Троцкий Л.Д. Портреты

Фото поэта революционной России Демьяна Бедного (Ефима Алексеевича Придворова — толстого и с усами) с Я.Х.Петерсом (тонким и без усов).

[показать]