К 1918 году настала полная ясность — «народ», ради которого «лучшие люди» из революционной интеллигенции шли, т.с., «на эшафот», и ради которого, условно, революция и затевалась — есть ЛЕГЕНДА, плод художественного воображения «кающихся дворян» (А. М. Горький) и младшего господского слоя, т.е. интеллигентов, совершенно не понимавших «братьев своих меньших» (мужиков, баб, лошадей, коров, кошек и собак). «Свобода» для народа означала, условно говоря, свободу грабежа винных складов. Свободу от всякой власти.

Так что разделаться с политическими оппонентами и даже с «белогвардейцами» было лишь частью «очередных задач советской власти» (В. И. Ленин). Гораздо более сложную, как выражаются господа американцы, проблему представлял мужицкий анархизм, начавшийся еще при Керенском (дезертирство из армии, разгромы помещичьих усадеб и т. д.) и вылившийся затем в движение «зеленых» («бей белых — пока не покраснеют, бей красных — пока не побелеют») — вот с чем всерьез столкнулись большевики. И «образ зверя, вышедшего из клетки» (мужика), отраженный и в мемуарах монархистов (Шульгин), и кадетов (Ариадна Тыркова-Вильямс) — самое точное воспроизведение Русской революции начала XX в.

Все последующие эмигрантские попытки «друзей народа» свалить на большевиков этот «выход зверя из клетки» — неуклюжие усилия закамуфлировать тот очевидный факт, что именно либерально-прогрессивная интеллигенция первой открыла дверь этой «клетки».

А большевики — ЧК, расстрелами, Соловками — вновь загнали «зверя» в «клетку».