Мы не будем подробно описывать той лихорадочной «работы» по свержению Государя с престола, которую с утра 2 марта вели генералы-заговорщики. Она описана многократно свидетелями и участниками событий, историками, восстановившими ее ход. Самую объективную информацию о драматических обстоятельствах отречения Императора Николая II можно почерпнуть из документов (телеграфной переписки, стенограмм телеграфных переговоров по прямому проводу, указов Царя, разных вариантов текстов его отречения и др.), позднее собранных генерал-квартирмейстером Верховного главнокомандующего А.С. Лукомским и первоначально опубликованных как приложения («Архив русской революции», т. 3 — Берлин, 1921, с. 247—270; см. также: «Отречение Николая II», с. 224—246) к ранее напечатанным воспоминаниям Лукомского (там же, т. 2) — позднее эти уникальные документы вошли в двухтомные мемуары генерал-квартирмейстера, вышедшие в 1922 г. в Берлине.

По документам видно, как «твердокаменный» монархист, начштаба Верховного Главнокомандующего — Царя — ген. Алексеев (помните его — «помогать не буду, но и мешать не стану») предал своего Августейшего Монарха, приняв рано утром 2 марта уже открыто сторону тех, кто добивался отречения Государя Императора. Маска сброшена, не таясь более, генерал Алексеев открыто, официально принимает ряд мер, чтобы заставить Государя отречься от престола. Именно он подсказывает своей телеграммой генералу Рузскому полностью лживый, но убийственный «аргумент для убеждения» - «Надо помнить, что вся Царская Семья находится в руках мятежных войск». Именно он организует телеграфный «опрос» командующих армиями и фронтами. Ведь было ясно, что надеяться на успех «убеждения» Государя только силою одного Рузского, даже с такой «аргументацией», ― не приходится. И Алексеев решил воздействовать на Государя через всех главнокомандующих, включая и Вел. Кн. Николая Николаевича, предварительно сговорив, согласовав их на это воздействие.

Когда был опубликован дневник Государя Николая Александровича, многие упрекали автора за скудость мысли, за однообразие, холодность. «Ему что Ходынка, что Кровавое воскресенье!»… И самого Государя называли безвольным и серым. После моря крови, пролитой в минувшем столетии, Царя больше не обвиняют в кровожадности («Николай Кровавый»), его обвиняют в «безволии». Так вот, если читать эти педантичные, лаконичные записи подряд, то со страниц дневника встаёт образ человека очень мужественного и стойкого, приемлющего всё. Интонационно нет никакой разницы в записях до 2 марта 1917-го и после. Он остался верен себе. Разве только в этот день ― единственный раз! ― встретилось короткое эмоциональное: «кругом измена, и трусость, и обман» про ближайшее окружение ― генералов, которые ненадолго его пережили.