Вниманию всех интересующихся историей Русской революции читателей предлагается текст главы из книги французского историка Э.Омана "Россия 1871-1900 гг.", изданной Соцэкгизом в 1939 году, с редакционными примечаниями, относщимися, главным образом, к уточнению фактологии, и нашим кратким комментарием.
...Вскоре после объявления в Петербурге приговора по делу ста девяноста трех генерал Трепов, петербургский градоначальник, был тяжело ранен (24 января 1878 г.) выстрелом из револьвера Верой Засулич, молодой девушкой, явившейся к нему под видом просительницы на прием с намерением его убить. Арестованная на месте, Вера Засулич, в свою очередь, предстала перед судом присяжных. На суде было установлено, что в течение нескольких лет она подвергалась преследованиям полиции и долго пробыла в заключении за то, что во время процесса Нечаева хранила письма, содержание которых было ей неизвестно; что она не знала генерала Трепова и ничего не имела лично против него. Ей только было известно, что однажды при посещении тюрьмы Трепов велел наказать розгами политического заключенного, студента Боголюбова, который ему не поклонился. Между тем телесные наказания были торжественно отменены Императорским указом; следовательно, стреляя в Трепова, Вера Засулич просто явилась орудием общественного возмездия. [По закону ссыльнокаторжные, пока они сидели в пересыльных тюрьмах, не подлежали телесным наказаниям. — Прим. ред.] Суд присяжных оправдал ее при аплодисментах несметной толпы. Ее немедленно освободили из-под стражи, но, как только она вышла из залы суда, полиция попыталась вновь ее арестовать; толпа воспротивилась этому, и в то время как вокруг нее происходила свалка, Вера Засулич исчезла. Через несколько месяцев узнали, что она находится в безопасности за границей. Завершением процесса, соответствующим желаниям всей культурной России и характеру царствования [О характере Царствования: Император Александр II был крайне раздражен оправданием Веры Засулич. Министр юстиции Пален был уволен в отставку, председатель суда А. Ф. Кони надолго подвергся опале. Политические процессы были изъяты из ведения суда присяжных. Дело Веры Засулич было первым проявлением новых сдвигов в психологии революционно настроенных людей того поколения. Теперь известно, что, кроме Веры Засулич, совсем ничего о ней не зная, еще два лица, независимо один от другого, тоже готовили покушение на Трепова. Но ни Вера Засулич, ни эти лица не принадлежали ни к какой террористической организации. — Прим. ред.], до того времени преобразовательного, должно было бы явиться суровое наказание за те беззакония, которые только что были заклеймены судом присяжных. Правительство этого не поняло; вместо того чтобы принять те меры, которых от него с нетерпением ожидало общественное мнение, возбужденное к тому же неудачами в Турецкой войне, правительство ограничилось тем, что опубликованным в мае 1878 года указом изъяло из ведения суда присяжных все дела о покушениях против должностных лиц. Затем, воспользовавшись обстоятельствами военного времени, правительство ввело в нескольких южных губерниях осадное положение, чтобы иметь возможность применять к революционерам военные законы. В июле в Одессе были преданы военному суду пять юношей и три молодых девушки, обвиненные в заговоре и в вооруженном сопротивлении властям. Главный из обвиняемых, Ковальский, был приговорен к смертной казни и расстрелян. Спустя два дня начальник тайной полиции [Третьего отделения Собственной ЕИВ канцелярии — Прим.ред.], генерал Мезенцев, получивший предупреждение, что с ним рассчитаются за Ковальского, был заколот кинжалом на Михайловской площади в Петербурге молодым человеком, который немедленно скрылся и, несмотря на все старания, не был разыскан. [Мезенцев был убит 16 (4) августа 1878 года народником Кравчинским, который скрылся на приготовленной пролетке. Это событие совпало с неудачным для русской дипломатии концом Берлинского конгресса: в широких слоях буржуазного общества открыто негодовали на “бездарно проигранную” в Берлине Восточную войну, стоившую таких огромных жертв, — и Горчаков, вернувшись из Берлина, получал письма, грозившие ему участью Мезенцева. — Прим. ред.] Через некоторое время в Киеве был заколот кинжалом жандармский офицер Гейкинг; там же за несколько недель до того подвергся нападению в самом здании университета ректор университета.
Мирная пропаганда отошла в прошлое. С этого времени между революционерами и правительством происходил поединок, причем Правительство попыталась не уступать в решительности нигилистам-революционерам. Так, Указ 9 августа 1878 года передал на рассмотрение военных судов все дела о заговорах и преступлениях против государственного строя; это мероприятие означало не только изменение судопроизводства, но и усиление наказания; во всех губерниях участились аресты и высылки без суда. В феврале 1879 года в Харькове некто Фомин был арестован за попытку освободить политических заключенных; он был предан военному суду губернатором, князем Кропоткиным, двоюродным братом одного из вождей революционного движения. Тотчас во всех значительных городах России “Исполнительный комитет” объявил о смертном приговоре, вынесенном им харьковскому губернатору, и еще раньше, чем Фомин предстал перед судом, князь Кропоткин в ночь с 21 на 22 февраля при выходе с бала упал, смертельно раненный выстрелом из револьвера. [Он был убит, уже когда сидел в карете, Гольденбергом, подбежавшим и выстрелившим в окно кареты. — Прим. Ред.] Через две недели в Одессе пришла очередь жандармского полковника Кнопа; рядом с его мертвым телом, в его доме, нашли приговор “Исполнительного комитета”. 23 марта в Москве был убит агент тайной полиции Рейнштейн. В тот же день в Петербурге произошло покушение на преемника Мезенцева, генерала Дрентельна. 5 апреля в Киеве стреляли в губернатора, 10-го в Архангельске был убит кинжалом полицеймейстер, наконец 14 (2) апреля 1879 года Соловьев пять раз стрелял из револьвера в Императора, оставшегося невредимым.
Ответом правительства на это последнее покушение было учреждение должности военных генерал-губернаторов. Россия была разделена на шесть обширных генерал-губернаторств, начальники которых были облечены неограниченной властью. Отныне по решению генерал-губернатора любой обвиняемый мог быть изъят из подсудности, которой подлежал по обычному порядку, и предан военному суду. Он мог быть отдан под суд без предварительного следствия, осужден без устных показаний свидетелей, казнен без рассмотрения его кассационной жалобы (указ 9 августа 1878 года). Это было как бы официальное установление белого террора в ответ на красный террор. Революционеры гордились тем, что довели правительство до слепого ожесточения. “...Три-четыре удачных политических убийства, — говорилось в их органе Земля и воля, — заставили наше правительство вводить военные законы, увеличивать жандармские дивизионы, расставлять казаков по улицам, назначать урядников по деревням — одним словом, выкидывать такие salto mortale самодержавия, к каким не принудили его ни годы пропаганды, ни века недовольства во всей России, ни волнения молодежи, ни проклятия тысяч жертв, замученных им на каторге и в ссылке... Вот почему мы признаем политическое убийство одним из главных средств борьбы с деспотизмом”. И, отказываясь от незначительных убийств, “Исполнительный комитет” (не признавший себя ответственным за покушение Соловьева) прокламацией 26 августа 1879 года приговорил к смерти Императора Александра II.
1 декабря 1879 года под Москвой был взорван возвращавшийся из Крыма императорский поезд; взрыв разрушил полотно железной дороги, но Император проехал предыдущим поездом. Надо было снова браться за дело. 26 (14) января 1880 года прокламация “Исполнительного комитета” уведомила Императора об условиях, на которых он может быть помилован: объявление свободы совести и печати, учреждение народного представительства. Правительство не дало на предъявленные ему требования никакого ответа. 17 (5) февраля страшный взрыв потряс здание Зимнего дворца в шесть часов вечера — в момент, когда Императорская фамилия должна была войти в столовую; было взорвано караульное помещение, находившееся под императорской столовой. В караульном помещении было убито и ранено сорок солдат Финляндского полка; Император спасся благодаря опозданию одного из своих гостей, князя Болгарского.
Казалось, безсилие системы крайних репрессий было вполне доказано. Чем больше ссылали, чем больше казнили, тем смелее становились революционеры, тем совершеннее становились методы их действия. Люди, посредством этих действий державшие правительство в страхе, были в сущности немногочисленны. Многих из прежних пропагандистов уже не было в живых; из тех, кому удалось скрыться от полиции, самая маленькая группа, имевшая своим органом Землю и волю, вступила на путь террористических актов. Но малочисленность революционеров возмещалась смелостью, холодной решимостью, непреклонной волей и, наконец, дисциплиной, благодаря которой все они — безразлично, работали ли они в одиночку или группами — с одного конца России до другого повиновались плану действия, составленному “Исполнительным комитетом”. Безконечное терпение и энергия, с которыми они подготовляли свои покушения, поистине изумительны. Когда дело шло о том, чтобы взорвать императорский поезд при возвращении Александра II из Крыма, на пути были заложены три мины; первая не была готова вовремя; во второй электрический прибор, который должен был воспламенить динамит, оказался неисправным; мы уже говорили о действии третьей. Чтобы ее заложить, пришлось работать два с половиной месяца. Главным организатором покушения был Гартман, арест которого в Париже, а затем освобождение (1880) вызвали трения между французским и русским правительствами. Под видом ремесленника из Саратова он купил домик вблизи полотна железной дороги и поселился там с Софьей Перовской, выдавая ее за свою жену. К ним тайно присоединилось трое или четверо товарищей; Софья Перовская готовила для них пищу. Они проложили галерею в 45 метров длины и 85 сантиметров ширины, работая по колено в грязи и холодной, как лед, воде примитивнейшими инструментами, не обладая притом никакими специальными знаниями по минному делу. Полиция, внимание которой было привлечено кое-какими мелочами, сделала обыск в их домике. [Не обыск, а осмотр, вызванный тем, что домик пришлось заложить в банке ввиду отсутствия средств, а при закладе всегда происходил предварительный осмотр закладываемой недвижимости. При этом осмотре присутствовали и чины полиции. — Прим. ред.] Софья Перовская встретила полицейских со спокойным лицом и рассеяла их подозрения.
Главным, если не единственным организатором покушения в Зимнем дворце был Халтурин, столяр, которому “Исполнительный комитет” только выдал динамит. Халтурин сумел наняться на работы, производившиеся в погребах Зимнего дворца под самым местом расположения императорской столовой. Он жил там в течение нескольких месяцев, в постоянном напряжении не только из-за обысков полиции, знавшей о том, что дворцу угрожает опасность, но и из-за неосторожности своих товарищей по работе; спал Халтурин на динамите, стоически перенося вызываемые им ужасные головные боли. Ему удалось выйти из дворца до взрыва, и когда впоследствии он был арестован в Одессе за участие в другом покушении, власти судили его и приговорили к смертной казни, приведенной в исполнение в двадцать четыре часа, даже и не подозревая, что он был организатором взрыва в Зимнем дворце. [Халтурин вместе с Желваковым убил (в марте 1882 года) прогуливавшегося в Одессе на Николаевском бульваре военного прокурора Стрельникова. — Прим. ред.]
Впрочем, нужно признаться, что как ни велики были энергия и мужество заговорщиков, безсилие против них правительства проистекало в большей мере от его ошибок, чем от их находчивости. Свирепые репрессии, которым предались генерал-губернаторы, вырвали жертвы почти во всех интеллигентных семьях; все жили в страхе высылки “в кибитке” [“Кибитка” и “фельдъегерь” характерны для времен Александра I и Николая I. При Александре II ссылали либо по этапу, либо в арестантских вагонах с жандармами. — Прим. ред.], ссылки без суда и следствия; поэтому революционеры повсюду, даже в самых, казалось бы, консервативных кругах, встречали симпатию и содействие. Разумеется, покушения не одобрялись, но для них находили оправдание в действиях правительства; широкие круги общества не помогали полиции, при случае направляли ее на ложный след, принимали участие в устраиваемых под флагом благотворительности сборах, цель которых, однако, не вызывала никакого сомнения — все это в надежде, что если “нигилистам” наконец удастся нанести решительный удар, то террору придет конец и будет установлена конституция. “Послушайте, — сказал однажды один убежденный реакционер своему врачу, подозреваемому в нигилизме, — вот двести рублей на динамит, и чтобы был конец!”
Такие умонастроения были для правительства особенно опасны. Правительство поняло это после покушения 17 февраля. Несколько дней спустя под председательством Императора состоялось совещание генерал-губернаторов; харьковский генерал-губернатор Лорис-Меликов высказался на нем за такой образ правления, который, продолжая полностью борьбу с революционерами, удовлетворил бы до некоторой степени желания общества. Его красноречие убедило Императора. 24 февраля Лорис-Меликов был назначен председателем Верховной распорядительной комиссии с почти неограниченными полномочиями; фактически он стал в России диктатором...
________________________
Текст, именно по причине его стилистической нейтральности, — при соблюдении последовательной формальной "кучности" изложения событий, — производит впечатление то ли цитаты из Кафки, то ли, вернее всего, неизвестного рассказа Хармса. Чтение влечет за собой сдавленный хохот. — Но, когда возвращаешься к пониманию, что это не макабрические шутки, то становится много легче и проще.
Государственная власть в России была полностью беззащитна перед лицом мало-мальски организованного, да даже и совсем скверно организованного — террора. Не говоря уж об очевидном отсутствии полицейской силы, способной если не предупредить нападения, то хотя бы обезпечить необходимый минимум охраны для высших должностных лиц Империи. Почему, наконец, никому не пришло в голову судить m-lle Засулич по законам военного времени? — ведь шла турецкая кампания. Несомненно побоялись, что разгневается А.Ф. Кони и прочая общественность, и тогда придется еще хуже.
Странно, что с 1877 г. мы (они?) продержались до февраля 1917-го. - Эти последние сорок лет — истинное чудо Божие.