Чем плохи демократические журналисты, которых время от времени допускают в АРХИВЫ, — им выдают лишь очередную гомеопатическую порцию, да и то унесенное оттуда они потом правят и сокращают.
Сегодня мы публикуем отсканированное документальное приложение очередной книжки автора популярных описаний жизни и деятельности Кровавой Гэбни с демократической фамилией Колпакиди про "военно-фашистский заговор" — из протокола допроса проф.Устрялова.
Несчастный запутавшийся в бонапартах профессор представляет маршала М.Н.Тухачевского как сторонника "германской ориентации". А так ли оно было на самом деле — кто ж его теперь разберет? С французами маршал тоже дружил. И с белоэмигрантами.
Хотелось бы предварить публикацию кратким пояснением Редакции:В то строгое и суровое время надо было особенно тщательно выбирать свой круг знакомств. Как-то вот так.А "национал-большевик"— профессор сам пал жертвой своего собственного гладкописания: став "возвращенцем", поехал в Советский Союз, чтобы вкусить радости Новой Великой России, созданной "державным гением" — В.И.Лениным, тут его и расстреляли. Впрочем, как говорил один из наших историков, в России взаимоотношения между личностью и Государством всегда строились через жертву личности. Посмотрим на самопожертвование бывшего колчаковца рационально и прагматически. Ведь нужно было всего-то лишь немного подождать, пожить немного за границей, вернуться после 1945-го года — и можно быть уверенным, обошлось бы без расстрела, да вряд ли грозила даже и тюрьма. Вон, вожди сменовеховства помирали на Родине 90-летними. Представляешь себе нашего бывшего колчаковца эдаким седым патриархом, à la Шульгин, в тихом маленьком домике, куда стекаются молодые русские инакомыслящие интеллектуалы, ловящие как откровение каждое его слово. Сколько бы мы — молодые интеллектуалы — узнали б: и тебе взвешенную версию событий 1937-го, и "борьбы с космополитизмом", и взвешенную оценку Сталина, сколько еще всего... Да, все это замечательно, но вот Трагедии не было б, а только она создает подлинную красоту, которая людям дороже, чем Добро и Истина. Теперь национал-большевизм нельзя просто так сдать в архив, у него есть свой мученик, коим невозможно не восхищаться.Итак,
ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА проф. Н.В.УСТРЯЛОВА
от 14 июля 1937 г.
Николай Васильевич Устрялов родился в 1890 году. Профессор юридических наук. С 1917 по 1918 год состоял в партии кадетов. С 1918 по 1920 год работал у Колчака в качестве помощника директора «Русского бюропечати» (ОСВАГА). С 1920 по 1935 год проживал в Харбине, потом вернулся в СССР, работал в качестве профессора экономической географии Московского института инженеров транспорта. Сформулировал и пропагандировал концепцию «бонапартизма». Арестован 6 июня 1937 года.....
«.........Вопрос: Расскажите, когда точно и каким образом вы встречались с Тухачевским?
Ответ: Осенью (если не ошибаюсь, в сентябре) (1936 г. ― Изд.) ко мне пришла моя двоюродная сестра Шапошникова (она преподавала детям Тухачевского русский язык) и сказала, что Тухачевский хотел бы меня повидать и спросил, когда я могу с ним встретиться, — я ответил через Шапошникову согласием и просил передать, что готов хотя бы сегодня встретиться с Тухачевским...
Вопрос: Вы до приглашения Тухачевского были когда-либо с ним связаны?
Ответ: Нет. Но я о нем много слышал, читал написанную о нем зарубежную литературу и в моих мыслях Тухачевский не раз смутно выплывал (во время расцвета моих термидорианских и бонапартистских теорий) как подходящая кандидатура в русские Наполеоны. Свои произведения, печатавшиеся в Китае, я посылал и Тухачевскому (также я их посылал руководителям ВКП(б) и руководителям Наркоматов), и мне было интересно его повидать и побеседовать.
Вопрос: Где вы с ним встретились?
Ответ: Вечером, в тот день, когда я дал согласие на встречу, -- ко мне Тухачевский прислал машину, и я приехал к нему на квартиру, где-то в районе Мясницкой (точного адреса не помню). Встретил он меня лично и повел в одну из комнат. Кроме нас, никого не было. После первых приветствий и нескольких фраз о том, что он доволен преподаванием моей кузины — Шапошниковой, Тухачевский, отметив, что он знаком с некоторыми моими книжками, ― выразил удовлетворение по поводу появления в "Правде" моего отзыва о новой Советской Конституции. Появление моего имени в советской прессе должно означать, что это имя мало-помалу перестает быть одиозным. Затем беседа, по инициативе Тухачевского, перешла на общеполитические темы.
Вопрос: Изложите содержание этой беседы.
Ответ: Я постараюсь дословно изложить нашу беседу – поскольку она мне осталась памятной. Тухачевский в начале коснулся основных проблем нашей политики и интересовался моей точкой зрения. Я ответил, что, по моему мнению, в данной исторической обстановке внешняя политика Советского государства ведется по единственно возможному для нее курсу, если иметь в виду ориентацию на мир. Я почувствовал, что мой собеседник не разделяет этой точки зрения. В очень осторожных, скупых, окольных выражениях он стал говорить, что ориентация на мир требовала бы некоторого смягчения наших отношений с Германией, ныне отравляющих всю международную атмосферу.
Я немедленно заметил, что отнюдь не мы виноваты в напряженности этих отношении. Я твердо убежден, что, покуда фашизм в Германии у власти, никакие улучшения наших отношений невозможны.
Экспансия на Восток — краеугольный камень внешнеполитической программы Гитлера. "Да, но на востоке Германии лежит Польша, — бросил реплику Тухачевский. — Территориальные вопросы допускают различные варианты решений". Из дальнейших, весьма, впрочем, осторожных его высказываний, получилось, что он мыслил себе совсем иной рисунок европейского равновесия, нежели тот, которыи существует теперь. В его словах воскресла известная концепция так называемой «германской ориентации», о которой так много говорилось и писалось в свое время.
Было совершенно очевидно, за чей счет мыслилось в таком случае урегулирование спорных территориальных проблем. "Не каждая польская кампания кончалась Рижским договором — был ведь в истории "Венский конгресс"" .
Этот афоризм моего собеседника был более чем ясным намеком.
Я: "Но ведь наши противоречия с Германией не исчерпываются территориальными проблемами. Нельзя упустить из виду глубочайшие про-тивоположности социалъно-политических режимов".
Тухачевский: "Да, конечно, но режимы развиваются, эволюционируют. В политике нужна гибкость. Всякий конфликт есть начало соглашения".
Я: "Однако есть основные, фундаментальные установки, которые составляют сущность политического строя. У нас эти установки определены программой правящей партии".
Тухачевский: "Да, но, кроме программы, есть люди. Партия ― это люди. В партии есть реальные политики, и им принадлежит будущее".
Из дальнейших его высказываний явствовало, что он не только "теоретизирует", но и уже нащупал кое-какую почву под ногами. "Реальные политики" в партии не фикция, а реальность. Не фикция ― и слова о новом курсе по отношению к Германии.
Из этих слов, несколько отрывочных, но все же достаточно ясных, мне нетрудно было понять основные политические устремления моего собеседника. Мне оставалось задать ему лишь один вопрос о конкретной внутриполитической программе тех "реальных политиков" в партии, о которых он упоминал. На этох вопрос Тухачевский ответил, что их внутриполитическая программа исходит из необходимости сгладить остроту противоречий между Советским государством и внешним миром, хотя бы даже за счет некоторого отступления от проводимой ныне партией политической линии. Поскольку такое смягчение противоречий диктуется обстановкой ― на него нужно идти.
После этого ответа я окончательно понял, что под кличкой "реальных политиков" Тухачевский имеет в виду правую партийную оппозицию, бу-харинско-рыковскую группу.
Наша беседа на этом закончилась. Хозяин высказал пожелания видеть мое имя на страницах советской прессы и выслушать как-нибудь в другой раз мое мнение по поводу мыслей, им высказанных. Он добавил, что благодарит меня за мои реплики, но что в то же время, основываясь на моих печатных работах, он рассчитывает встретитъ с моей стороны внимательное отношение к высказанным им мыслям. На этом мы расстались. Эта беседа своим содержанием была для меня полной неожиданностью.
Привлекала внимание, парадоксальная в моих глазах, установка на международную переориентацию Советского государства. Фразы о Германии и особенно о Польше, были произнесены моим собеседником с большой внутренней убежденностью. Чувствовалось, что они не случайны, что они: продуманы и что за ними — не личное только мнение одного Тухачевского.
Вопрос: У вас были еще встречи с Тухачевским?
Ответ: Тухачевский меня к себе не приглашал, я с ним больше не встречался. Однако беседа Тухачевского о "реальных политиках" в партии заставила меня призадуматься и в общениях со своими знакомыми искать подтверждения изложенных Тухачевским соображений.
......Вскоре я узнал гораздо более конкретные вещи, заставившие меня думать о возможных кардинальных изменениях в руководстве ВКП(б) и всей проводимой Советским государством политики: я узнал о непосредственной связи между группой Бухарина -- Рыкова и Тухачевского.
Вопрос: От кого вы. это узнали?
Ответ: Об этом мне при встрече в конце 1936 года рассказал один японец.
Вопрос: О каком японце идет речь? Где вы с ним встретились?
Ответ: Вскоре после напечатания моей статьи "Самопознание социализма" в декабрьском номере (1936 год) "Известий" мне позвонило по телефону неизвестное лицо с просьбой о свидании, передав при этом привет от "харбинских знакомых"......После некоторых колебаний я изъявил согласие на встречу, и мы договорились встретиться в тот же день около десяти часов вечера в Лосинке, неподалеку от Института НКПС. В назначенное время я пришел в условленное место. В начале одиннадцатого к институту подошла машина. Из нее вышел закутанный в шубу человек, по внешности японец. Подойдя ко мне и назвав меня по фамилии, японец отрекомендовался фамилией Накамура, заявил, что он является корреспондентом одной из токийских газет, что он следует транзитом из Японии в Европу и задержался на несколько дней в Москве.
Вопрос: Где и о чем вы с ним разговаривали?
Ответ: Накамура пригласил меня к себе в автомобиль и в течение примерно полутора часов разъезжал со мной между Москвой и Лосинкой, и все время беседовали. Вначале он говорил о моей статье в "Известиях", спросил, давно ли я сотрудничаю в этой газете и знаком ли я с Бухариным и его друзьями, на что я ответил отрицательно. Он интересовался далее, в каких кругах я вращаюсь, и снова говорил о среде бухаринско-рыковской группы, называя ее группой реальных политиков, гораздо более дальновидных и более снабженных социальной опорой, нежели недавно провалившаяся группа Зиновьева-Каменева. На мою реплику, что теперь едва ли можно серьезно говорить о роли бухаринско-рыковской группы, он заметил, что эта. группа, по его мнению, вовсе не так слаба, как кажется, и что у нее имеются немало явных и тайных сторонников в различных звеньях советского аппарата. Затем он спросил меня о настроениях советской интеллигенции и о собственной моей оценке политического положения. Я вкратце сообщит ему свою точку зрения.
Вопрос: Что вы сообщили Накамура?
Ответ: Я изложил Накамура свою оценку существующего в стране положения под уклоном зрения моей теории "бонапартизма", -- я говорил, что революция неуклонно устремляется по бонапартистскому пути, развивается этот бонапартизм особого порядка - прежде всего как принцип безграничного единовластия вождя.
Затем я обратил внимание Накамура на такие мероприятия правительства, как установление званий, орденов, введение института маршалов, восстановление казачества и т. д.... Появление "знатных людей" как бы подчеркивало создание новой знати, т. е. опять-таки наводит мысль на аналогию с эпохой Бонапарта. Я говорил, что казнь зиновьевцев ― есть первое в истории русской революции применение якобинских методов борьбы с революционерами: мокрая гильотина ― вместо сухой. В таком же духе я дал оценку и другим событиям внутренней жизни страны.
Вопрос: Как реагировал Накамура на изложенные вами вопросы?
Ответ: Как бы в ответ на эти "бонапартистские нотки" моих замечаний, мой собеседник неожиданно для меня перешел к теме Красной Армии и отметил, что, по его сведениям, у правых есть сторонники и в ее среде, точнее, в среде ее верхушки, правые вовсе не так бессильны, как: я полагаю. Японцы имеют насчет этого достоверную информацию не только собственную, но и почерпнутую из союзного им источника, столь же, как они, заинтересованного в борьбе с Коминтерном. Есть основание утверждать, что надежды и планы правых вовсе не беспочвенны. И чтобы не бытъ голословным, он даже может назвать одно имя, представляющееся в этом отношении достаточно веским: по его данным, "господин Тухачевский" связан тесными политическими симпатиями с группой правых коммунистов. А Тухачевский — имя импонирующее: его хорошо знают политические круги всех иностранных государств, и еще русская эмиграция прочила его в "русские Наполеоны". Вместе с тем, как один из маршалов, он популярен в СССР.
На мой вопрос моему собеседнику, как же мыслит он политическую программу такого право-военного блока, он развил мне ряд соображений...
В случае политического успеха, правительство бухаринско-рыковской группы в корне изменило бы курс советской политики в сторону сближения с пожеланиями иностранных государств. В частности, Япония ожидает от этого правительства прекращения работы Коминтерна в Китае и предоставления Японии полной свободы рук в Китае. Вместе с тем Япония рассчитывает на значительное расширение различных концессий в пределах советского Дальнего Востока, а возможно, даже и на полюбовное соглашение о продаже ей на приемлемых условиях северной части Сахалина. Все это радикально смягчит нынешнюю напряженность отношений между Японией и СССР.
На мой вопрос о позиции такого правительства в сфере европейской внешней политики Накамура ответил, что должно произойти резкое улучшение советско-германских отношений. Изменение режима монополии внешней торговли вызовет оживление торговых связей между обеими странами, германскую торговую экспансию в СССР. Территориально-политические трудности могут быть разрешены в значительной мере за счет Польши. Свертывание деятельности Коминтерна идет навстречу основным установкам Гитлера. Словом, здесь можно ожидать решительной перемены всей современной международной ситуации и установления мирового равновесия на новых основах. Советский Союз прочно войдет в общество "нормальных" государств, ведущих политику здорового национального эгоизма...»
Допросили:
Зам. нач, 4-го отдела ГУГБ ст. майор госуд. безопасности (подписъ
неразборчива).
Пом. нач. 10 отделения 4-го отдела ГУГБ лейт. гос. безоп. И. Илюшенко.