Большевики, большие любители словопрений и большие умельцы извлекать из словопрений выгоды, теперь тратить время на это занятие не могли. Они переживали жесточайшиий синдром скачка из подполья — во власть! От охаивания Власти к уразумению, до чего ж тяжела она, Власть-матушка. И далась им, похоже, не призом-наградою, а уж не в наказанье ли им? И России, конечно… Об этом, правда, они вряд ли задумывались. Отринуть-то ее, Власть, конечно, просто, ежели жить надоело, а не удерживать — сама падет, да с головами, с головами, опять же!.. И удержание Власти станет их неотвязной повинностью на мно-огие долгие годы.
Время, разнузданное прежде с их же сугубым участием и так фартово игравшее им на руку, отныне ополчилось против них, вязало по рукам, хватало за горло – успевай поворачиваться!
Так, дело мира вроде бы встало на надежные рельсы, контрреволюционеры притихли, с Учредилкой как-нибудь разберемся, а крестьянский мелкобуржуазный элемент, бросивший фронт ради дележки земли дома (и грядущей коллективизации — Т-сс!), недовольства пока что не изъявляет.
Но смертельную опасность таят разгулявшиеся национальные сепаратизмы; старательно распаленные «революционной демократией», чтобы взломали Россию имперскую, а после керенскую. Но теперь они взламывали Россию, получается, большевистскую! Если все желающие «отделиться» отгородятся от от нее, то останется дюжина центральных губерний, Россию окоротят границею Московской Руси! А как же оттуда раздувать пожар Мiровой Революции?! Его не раздуть при всем старании, потому как отпавшие окраины, чтобы удобней сцепиться между собой, возьмут и сомкнутся над нею, скроют с глаз долой...
И вот, верные своей тактике временных каких угодно уступок, большевики в декабре 1917-го признали независимость Украины, Эстонии, Финляндии, Армении: ведь в первые дни своей власти, в ряду первых декретов на волне инерции дооктябрьской пропаганды ими была принята «Декларация прав народов России», упоминать которую они впоследствии как-то вот избегали. Растянутая вяло-демагогическая преамбула Декларации предваряла четкую, сравнительно короткую содержательную часть:
«...Съезд Советов в июне этого года провозгласил право народов России на свободное самоопределение.
Второй Съезд Советов в октябре этого года подтвердил это неотъемлемое право Народов России более решительно и определенно.
Исполняя волю этих Съездов, Совет Народных Комиссаров решил положить в основу своей деятельности по вопросу о национальностях России следующие начала:
1) Равенство и суверенность народов России.
2) Право народов России на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства.
3) Отмена всех и всяких национальных и национально-религиозных привилегий и ограничений.
4) Свободное развитие национальных меньшинств и этнографических групп, населяющих территорию России.
Вытекавшие отсюда конкретные декреты будут выработаны немедленно после конструирования комиссии по делам национальностей.
Именем Республики Российской
Народный Комиссар по делам националъностей
Иосиф Джугашвили-Сталин.
Председателъ Совета Народных Комиссаров
В. Ульянов (Ленин).
2 ноября 1917 г.»
Уже через месяц, когда посыпались прочь от большевиков «суверенитеты», Декларация эта, вместе с полудюжиной других «дооктябрьских» («О народном просвещении», «О социальном страховании» и т. д.), была исключена из «Свода узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства» и соответствующие выпуски этого нормативного Свода напечатали в декабре 1917 года вторым изданием. Взамен Учредителыюму Собранию была предложена ленинская «Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа», фактически провозглашающая диктатуру от имени «Пролетариата» в национальном вопросе. Учредительное Собрание обсуждать Декларацию отказалось! III съезд Советов ее принял 12 января 1918 года; «самоопределение» ставилось под контроль. Но — «процесс уже пошел»...
Можно сколько угодно клеймить кровавых красных комиссаров. Но вот в чем-чем, а в решительности им отказать нельзя. В январе-феврале 1918-го большевистские банды отряды штурмовали «суверенный» Киев, ошалевший от того, что разговаривать в общественных местах на москальской мове було заборонено.