«Хорошие стихи», - Сталин указал трубкой на листок бумаги: «Только короткие. Всего четыре строчки». И после паузы, едва повернувшись в мою строну, добавил: «А не могли бы вы их дописать?»
     Подумалось: «Что ли взяться? Ему ж не высокий штиль нужен. А на полизать задницу партии в рифму у меня ума хватит. Вдруг понравится – премию дадут. Ну, а не понравится – я ж не поэт. Кстати, почему автор сам не допишет? Или это Сталин насочинял? Тогда тем более отказываться нехорошо».
     Но вместо «попытаюсь, товарищ Сталин» - вот бы он мне, как Горькому в анекдоте: «Попытка – не пытка» – я вдруг понёс, мол, уже взялся реставрировать машину…
     Стихи, ремонт машины… Что ли у нас конкурс на лучшее хобби? Или это мы к Новому году номера готовим?
     Было заметно: повторять свои просьбы Сталин не привык. Доброжелательные нотки в голосе моментально сменились раздражением: «Может быть, всё-таки возьмётесь? А с материалами я помогу. Стенограмма пленума, мой доклад…»  «Вот», - Сталин подвинул мне стопку бумаг: «Отсюда много можно извлечь для хороших стихов».
      Но я упёрся: «Товарищ Сталин, если человек уже на что-то конкретное настроился, то будет больше пользы, если он этим и займётся». Не знаю, убедил ли его мой довод, или он, как и я, понимал: мы встретились во сне, но сердиться Сталин не стал. Молча кивнул, дескать, что с тобой поделаешь?
      Он прошёл в угол комнаты, грузно спустился в подпол и через минуту показался оттуда с каким-то ружьецом. Затёртая охотничья одностволка. Поверх ствола приделана латунная табличка (похожие завод-изготовитель клепает на раму велосипеда). Что-то вроде «Коммунпромкооперация». Короче, наша вещица.
      Дворня залебезила: «Товарищ Сталин, ну зачем вы в подпол сами-то? Сказали б нам. На охоту собрались? А ружьё, наверное, очень хорошее? Метко стреляет?»
      Всё.