Обещала новый "Вестник Желтого дома", а не вышло. Семинар по "Герою Нашего Времени" Лермонтова был крайне мало похож на абсурдистскую драму. Конечно, дерзну заявить, что ваш покорный слуга приложил к этому немало усилий. Хоть я и была "весь вечер на манеже", все равно было скучно. А цитату из "Портрета Дориана Грея" наверняка внесли в немалый список моих грехов. Да не о том вообще речь!

     В связи с изучением курса истории русской литературы уже в который раз перечитывала "Героя Нашего Времени". И в который раз убеждаюсь в гениальности этого произведения. Восприятие совершенно новое (на уровне анализа), но восторг и восхищение - прежние, как в 14 лет. Конечно, в предисловии Лермонтов говорит, что Печорин, "милостивые государи мои, точно портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии", но все же Печорин - вечен. Всегда и везде будут "лишние" люди, с холодным блеском клинка в глазах. Есть в нем что-то от Фауста: это вечная проверка на прочность самого себя, окружающих, судьбы в конце концов. И что-то от моего любимого Дон Кихота: "...для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные..." - и мне сразу вспоминается трагично-пародийный Рыцарь Печального Образа, такой нелепый со своими высокими идеями Добра, Красоты, Мудрости (уж простите мои смелые сравнения и ассоциации). Сложнейший психологический сплав, сложнейший характер. Потому  "лишний", потому и подлинно трагический. Потому так мне и близок.

     Разумеется, не могу не выложить цитаты (Письмо Веры сделаю отдельным постом - уж больно его люблю!):

     "...в порядочном обществе и в порядочной книге явная брань не может иметь места".

     "...другие же очень тонко замечали, что сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых... Старая и жалкая шутка!"

     "...отчего же вы не веруете в действительность Печорина? Если вы любовались вымыслами гораздо более ужасными и уродливыми, отчего же этот характер, даже как вымысел, не находит у вас пощады? Уж не оттого ли, что в нем больше правды, нежели бы вы того желали?.."

     "...удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять".

     "...в сердцах простых чувство красоты и величия природы сильнее, живее во сто крат, чем в нас, восторженных рассказчиках на словах и на бумаге".

     "Да-с, и к свисту пули можно привыкнуть, то есть привыкнуть скрывать невольное биение сердца".

     "... они [глаза] не смеялись, когда он смеялся!.. Это признак - или злого нрава, или глубокой постоянной грусти. Из-за полуопущенных ресниц они сияли каким-то фосфорическим блеском, если можно так выразиться. То не было отражение жара душевного или играющего воображения: то был блеск, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный".

     "История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она - следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление".

     "У меня врожденная страсть противоречить; целая моя жизнь была только цепь грустных и неудачных противоречий сердцу или рассудку".

     "Я глупо создан: ничего не забываю, - ничего!"

     "Да солдатская шинель в глазах всякой чувствительной барышни тебя делает героем и страдальцем".

     "О самолюбие! ты рычаг, которым Архимед хотел приподнять земной шар!.."

     "Женщины любят только тех, которых не знают".

     "Может быть... ты оттого-то именно меня и любила: радости забываются, а печали никогда..."

     "Где есть общество женщин, там сейчас явится высший и низший круг".

     "Никогда не должно отвергать кающегося преступника: с отчаяния он может сделаться еще вдвое преступнее..."

     "Я часто себя спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить я не хочу и на которой никогда не женюсь? К чему это женское кокетство? Вера меня любит больше, чем княжна Мери будет любить когда-нибудь (...) Следовательно, это не та беспококйная потребность любви, которая нас мучит в первые годы молодости, бросает нас от одной женщины к другой, пока мы найдем такую, которая нас терпеть не может: тут начинается наше постоянство - истинная бесконечная страсть, которую математически можно выразить линией, падающей из точки в пространство; секрет этой бесконечности - только в невозможности достигнуть цели, то есть конца".

     "Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права, - не самая ли это сладкая пища нашей гордости?"

     "Ведь этот журнал я пишу для себя, и, следственно, все, что я в него ни брошу, будет со временем для меня драгоценным воспоминанием".

     "Любовь, которую мы читаем в глазах, ни к чему женщину не обязывает..."

     "Все читали на моем лице признаки дурных свойств, которых не было; но их предполагали - и они родились. Я был скромен - меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, - другие дети были веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, - меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, - меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекла в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли".

     "Я был необходимое лицо пятого акта; невольно я разыгрывал жалкую роль палача или предателя. Какую цель имела на это судьба?.."

     "...как все мальчики, он имеет претензию быть стариком; он думает, что на его лице глубоки следы страстей заменяют отпечаок лет".

     "Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мысли и судит его".

     "Вот люди! все они таковы: знают заранее все дурные стороны поступка, помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого средства, - а потом умываюдт руки и отворачиваются с негодованием от того, кто имел смелость взять на себя всю тягость ответственности".

     "Я как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце; он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани..."