***
Мы сидим на кухне в три часа ночи - самое несуразное время - и варим пельмени. Потому что после секса очень часто приспичивает поесть. Особенно если до этого вы нормально не питались, а страдали всякой ерундой.

Я стою у плиты, а он просматривает книжку Хармса. До этого он был очень похож на меня, даже было странно. И тут он говорит, что не понимает. Я вижу, я пытаюсь ему объяснить, но он не понимает.

После этого не может быть и речи ни о чём серьёзном. Я кидаю пельмени, сердито разговаривая с каждым - перетрахит и ночной дебилизм делают своё дело.

На фразе: "Эй ты, пельмень! Как там тебя! Всплыть, когда с тобой прапорщик разговаривает", человек говорит мне, что обычно это его прерогатива смешить народ, а со мной всё не так. Я вздрагиваю.

***
Я сижу на треклятом качающемся табурете в одних трусах и тёплой тельняшке. У него есть привычка заворачиваться в одеяло, поэтому я на ночь одеваюсь потеплее. Он водит пальцем по моим ключицам, обнимая меня сзади и говорит, что у меня мягкая кожа.

Мне совсем некстати приходит в голову ролевая байка, которую я ему зачем-то рассказываю.

А он совсем некстати говорит, что ему давно уже нужна кожа для изготовления наручей кому-то там. Я соотношу это с только что полученным комплиментом и в ужасе минут десять умираю со смеху.

***
Очень холодно, первые числа декабря, мы только-только помирились. Он сидит на качелях, а я стою перед ним, шутливо дёргая его за уши. Он сжимает мою ногу коленями так, что я не могу никуда двигаться.
- У тебя веснушки, - вдруг серьёзно и доверительно сообщает он мне.
Я стою в полном шоке. Я уже восемнадцать лет на тот момент знаю, что у меня веснушки.

***
- Ага, - победно кричат девушки, когда мы мокрые вываливаемся из ванной. - От твоих криков и стонов хорошо хоть соседи не прибежали! Чем вы там занимались?
Такой вопрос подразумевает стыдливое покраснение кожных покровах на щеках, но я смиряюсь и честно признаюсь:
- Я стирала ему носки.

***
- За что же ты его любишь?
- А я его люблю?
- Ну а почему же ты с ним?
Я задумываюсь. А правда - почему. Я звоню ему и говорю, что всё кончено.

***
В подъезде вообще ни шиша не видно, а он прижимает меня к стенке и что-то пытается втереть. Он пьян, я уже почти тоже. Мы идём на улицу, он берёт меня под руку, хотя я этого терпеть не могу. Под вечер он попытается меня связать, а я так устану, что засну во время секса с фразой: "Расскажешь мне потом, что там было?"

***
Мы сидим у него дома, он раздевается догола, но, как ни странно, не с интимными целями, а показывая мускулатуру и шрамы. На фразе: "А вот это, представляешь, меня хлестнула гитарная струна" он берёт в руки гитару, и тут же в комнату входит его мать. Он гордо прикрывается самым настоящим Гибсоном, а мама только усмехается и говорит: "Так вот как ты свои дурацкие песни пишешь". Я потом весь вечер не могла смотреть ей в глаза, как будто это я виновата.

***
У него в руках два огромных мороженых, купленных прямо здесь на улице. Одно моё, но я передумала его поглощать и отдала несчастному мальчику. Теперь он идёт и что-то увлечённо рассказывает, размахивая руками. Я говорю, что мороженое упадёт, он говорит: "Нет же!" и так яростно машет рукой, что оба шарика улетают прямо на пиджак прохожему - дяденьке лет сорока с огромными усищами. Я жду неприятного нагоняя, но дяденька радостно улыбается, произносит напевно: "М-м-м, ореховое!" и уходит, даже не отчистив следы мороженого.

***
И ведь это всё - совсем разные люди.