В три ночи Марий Игоревич допивает коньяк и винище, вроде как грустит. Хотя я теперь и не так бесконечно одинок (а вполне конечно), но чего-то тёплого под боком не хватает.

Мне нужно завести друга-ляльку мужского пола, чтобы только лежать в обнимочку всю ночь и разговаривать, а больше ни-ни. Собственно, это я к тому, что в выходные всё так и было и теперь я в восторге от такого формата.

А вообще — паника, апатия и депрессия. Дело доходит до того, что я списываюсь со своими заокеанными камрадами на четырнадцать-двадцать лет меня старше, только чтобы они научили меня уму-разуму и сказали, что делать, куда бежать. Двадцать три лет, а ума всё нет, все люди как люди, а Марий Игоревич — хрен на блюде.

Я думаю закрывать этот блевничок к собачьим чертям, потому что (очевидно), меня воротит от складывания букв в осмысленные предложения. Впрочем, зная собственную импульсивность, делать я ничего не буду, потому что иначе пожалею потом, когда кончится вялая серая тухлая полоса. Скоро должен начаться апрель. Должен. Скоро.

Кристофер Прист, попить водички, спать.

А. Сестра с мамой начинают в деревне охоту на домового. Интересно же.