Сегодня после ночи истерики и холода, со мной случилось что-то страшное. Точнее, это мне сейчас страшно об этом вспоминать, сразу от пятого позвонка расходятся пучки холодных мурашек, приходится морщиться. А когда это происходило, моё состояние было настолько странным, что этот страх не чувствовался.
Не знаю, как это описать. Представьте, что вы сильно замёрзли, укутываетесь в несколько свитеров, куртку, заворачиваетесь в тёплое одеяло и хотите уснуть. Уснуть не можете из-за холода, поэтому именно сидите, а не лежите. Сидите. Сидите. Вы плохо спали прошлой ночью, поэтому голова работает плохо. И вдруг — щёлк! — в вас что-то умирает. Не знаю, как бы это объяснить понятно. Вот когда человек парализован, то у него есть ясное сознание и тело, которое не работает. А тут у вас есть нормальное, ничем не ограниченное тело и сознание, которое не работает. Оно есть, вот оно, но не работает. Ни одной мысли. Никакого шума в голове. Ничего не хочется и ничего не чувствуется, даже холод. И ты сидишь так в одной позе, с беспросветной пустотой в голове, сидишь несколько часов и не двигаешься. Потом моторика сознания говорит тебе переменить условия сидения, но разум по-прежнему молчит. Ещё несколько часов. Опять простые механические минимально необходимые действия. И ещё несколько часов, совсем нелепых, потому что ты стоишь, замерев, посреди оживлённого палаточного лагеря. Все вокруг снуют, жуют, разговаривают, собираются, а ты стоишь постепенно бронзовея в одной позе, переводя взгляд с одного предмета на другой. Все мысли, которы есть в голове — названия того, что ты видишь, без попытки осмыслить. "Рюкзак. Человек. Сосна. Крючок". Такое ощущение, что люди начнут проходить сейчас сквозь тебя. Точнее, это сейчас такое ощущение, а тогда не было. Не хочется есть после суток без еды, не хочется пить, хотя должен быть сушняк, уже солнце и жара, но сознание игнорирует несколько свитеров, напяленных на тело.
И вот так едешь до Нижнего, механически, как робот. Оттаивает сознание только в маршрутке. Сначала страшно хочется пить, потом просыпается голод, потом становится жарко. А потом становится страшно от того, что с тобой было. И вплоть до вечера ты кутаешься в тёплую одежду, выскребая из себя остатки того холода, а руки трясутся как при болезни Паркинсона, без преувеличения, видели бы вы, какой я им настрогала салат.
А вот когда я сидела у костра в одиночестве, обозревая парализованным взглядом остатки былой роскоши после празднования, к лагерю спускались две белки. Очень забавный, одна покрупнее другой, очень смешно уселись на топор, воткнутый в дерево, и оттуда смотрели, что бы стырить этакое. Кажется, меня они восприняли как часть ландшафта. Впрочем, в тот момент я им и была. Не знаю, утащили ли они что-нибудь, мне было всё равно, на что смотреть, поэтому после белок я таращилась на шишку, валяющуюся рядом с кроссовками.
Это худший день в моей жизни. Из-за ощущения беспомощности, покинутости и... Того, что я сама виновата. Поделом.