Что-то у меня совсем зубчики в голове перестали друг с другом стыковаться.
До трех ночи применяла свои лучшие коммуникативные навыки, чтобы отказать в любви и ласке приятному молодому человеку. Ушел, остались засыхающие розы и половина сковородки котлет. Розы (которые, кстати, я терпеть не могу, хотя эти и довольно симпатичные) приносил в день моего отъезда, котлеты жрал во время серьезных разговоров за жизнь. Можно ли котлетами смягчить отказ? Фиг знает. Не умею я это делать, поэтому до сих пор странно и неуютно.
В доме Облонских уезжание крыш и схождение с остатков ума. Как водится, плей-лист трехгодичной давности, развевающиеся волосы и полное непонимание окружающей реальности. Всю ночь снилось что-то настолько реальное, да еще и периодически шантажирующее меня своим "Пока не доведешь дело до конца — не проснешься", что с восьми утра сижу с квадратными глазами и не могу опять уснуть. Не знаю, с чего вдруг сны взялись меня шантажировать. Сегодня, правда, они крупно прокололись. Мне надо было вести парусный корабль по извилистой реке, все судно уже покорёжено неумелым моим обращением. Члены команды один за другим погибают под палящим солнцем — оно плавит им кожу, как будто пластик, все черты лица сплавляются в одну предсмертную кричащую маску без глаз, с полусклеенным ртом, одежда обугливается, надо куда-то успеть, а рабочих рук кроме моих уже не осталось. Да и с моих кожа уже начинает капать. Ощущение полной реальности, страх, паника и тоска, вспомнила о том, что это сон и на него можно забить только тогда, когда пробираясь через палубу, наткнулась на тяжело дышащего деда, который умер в феврале. Только тогда реальность всплыла так резко, будто вбросили в море памяти. Разбила корабль о скалы и ушла со спокойной душой гулять по сну, не заботясь больше об этих сновидческих картонных статистах.
А началось это в деревне, где сон — совершенно особенная штука. Там даже ритуал отхода ко сну другой. И засыпаешь в кромешной тишине, даже ветра не слышно. Жук по стене ползет — топает, словно конь по брусчатке. Каждую ночь ровно в двенадцать поют соловьи — громко, уверенно, выпевают тебя напрочь, настежь, а потом проваливаешься в сон, как в глубокий колодец, пока он не захочет, не выпустит тебя, совсем изменяет время, с утра встаешь постаревшим на несколько лет, проведенных внутри собственной головы. Наверное, за это я и люблю деревню. За ирреальность.
Моя комната в деревне отрезана от остального мира. Сложно объяснить. У нас в доме два этажа, но достроен только нижний, второй — свалка строительных материалов, дыры в полу, ведущие провалившиеся ноги в пучину стекловаты, обманные балки и прочие строительные препятствия. И вот посреди этого безобразия — полудостроенная моя комната. Из общего дома до нее ползти несколько минут по темноте и страху. Странно, что когда ты один, то находиться в ней совсем не страшно, хотя по пути к комнате кривые старые зеркала отражают всякую чушь, а весь этаж дышит и бросается тенями. А когда ложишься — в углу ворочается и вздыхает сгусток темноты. Но стоит только ночевать в комнате вдвоем, то становится жутко, лежишь, подтянув одеяло к самым глазам, не дай бог пошевелиться, от каждого шороха вздрагиваешь.
А в час ночи приходят соседские коты и ломают тебе дверь с противными кошачьими криками. Я так и не поняла, что им надо в моей комнате.