Письмо (отрывок)
автор Антон Павлович Чехов (1860—1904) [200x231]

...После того как письмо к Петру было написано, он повеселел и успокоился. 
   Сознание исполненного  родительского долга и вера в силу письма вернули к нему и его смешливость и добродушие.
     - Петр в переводе значит  камень, -  говорил  он,  подходя  к  своему
дому. - Мой же Петр не камень, а тряпка. Гадюка на него насела, а он с ней нянчится, спихнуть ее не может.  Тьфу!  Есть  же,  прости  господи,  такие женщины! А? Где ж в ней стыд? Насела  на  парня,  прилипла  и  около  юбки держит... к шутам ее на пасеку!
     - А может, не она его держит, а он ее?
     - Все-таки, значит, в ней стыда нет! А  Петра  я  не  защищаю...  Ему достанется... Прочтет письмо и почешет затылок! Сгорит со стыда!
     - Письмо славное, но только того... не посылать бы его, отец  дьякон. Бог с ним!
     - А что? - испугался дьякон.
     - Да так! Не посылай, дьякон! Что толку? Ну, ты пошлешь, он  прочтет, а... а дальше что? Встревожишь только. Прости, бог с ним!
     Дьякон  удивленно  поглядел  на  темное  лицо   Анастасия,   на   его распахнувшуюся рясу, похожую в потемках на крылья, и пожал плечами.
     - Как же так прощать? - спросил он. - Ведь я же за него богу отвечать буду!
     - Хоть и так, а всё же прости. Право! А бог за твою  доброту  и  тебя простит.
     - Да ведь он мне сын? Должен я его учить или нет?
     - Учить? Отчего не учить?  Учить  можно,  а  только  зачем  язычником обзывать? Ведь ему, дьякон, обидно...
     Дьякон был вдов и жил в маленьком,  трехоконном домике.  Хозяйством у него   заведовала  его  старшая  сестра,  девушка,  года  три  тому  назад лишившаяся ног и потому не сходившая с постели;  он ее боялся,  слушался и ничего не делал без ее советов.  О. Анастасий зашел к нему.  Увидев у него стол,  уже покрытый куличами и красными  яйцами,  он  почему-то,  вероятно вспомнив  про  свой  дом,  заплакал  и,  чтобы обратить эти слезы в шутку, тотчас же сипло засмеялся.
     - Да, скоро разговляться, - сказал он. -  Да...  Оно  бы,  дьякон,  и сейчас не мешало... рюмочку выпить. Можно? Я  так  выпью, -  зашептал  он, косясь на дверь, - что старушка... не услышит... ни-ни...
     Дьякон молча пододвинул к нему графин и  рюмку,  развернул  письмо  и стал читать вслух. И теперь письмо ему так же  понравилось,  как  и  в  то время, когда благочинный диктовал его. Он просиял от удовольствия и, точно попробовав что-то очень сладкое, покрутил головой.
     - Ну, письмо-о! - сказал он. - И не  снилось  Петрухе  такое  письмо. Такое вот и надо ему, чтоб в жар его бросило... во!
     - Знаешь, дьякон? Не посылай! - сказал Анастасий, наливая  как  бы  в забывчивости вторую рюмку. - Прости, бог с ним! Я тебе... вам по  совести. Ежели отец родной его не простит, то кто  ж  его  простит?  Так  и  будет, значит, без прощения жить? А ты, дьякон, рассуди: наказующие  и  без  тебя найдутся, а ты бы для родного сына милующих  поискал!  Я...  я,  братушка, выпью... Последняя... Прямо так возьми и напиши ему: прощаю тебя, Петр! Он пойме-ет!  Почу-увствует! Я, брат... я, дьякон, по себе это понимаю. Когда жил  как  люди,  и  горя  мне было мало,  а теперь,  когда образ и подобие потерял,  только одного и хочу,  чтоб меня добрые люди простили.  Да и  то рассуди,  не праведников прощать надо, а грешников. Для чего тебе старушку твою прощать,  ежели она не грешная?  Нет,  ты такого прости,  на которого глядеть жалко... да! Анастасий подпер голову кулаком и задумался.
     - Беда, дьякон, - вздохнул он, видимо  борясь  с  желанием  выпить. - Беда! Во гресех роди мя мати моя, во гресех  жил,  во  гресех  и  помру... Господи, прости меня грешного! Запутался я, дьякон! Нет мне спасения! И не то, чтобы в жизни запутался, а в самой старости перед смертью... Я...
     Старик махнул рукой и еще выпил, потом  встал  и  пересел  на  другое место. Дьякон, не выпуская из рук письма, заходил из угла в угол. Он думал о своем сыне. Недовольство, скорбь и страх уже не беспокоили его: всё  это ушло в письмо. Теперь он только воображал себе Петра,  рисовал  его  лицо, вспоминал прошлые годы, когда сын приезжал гостить на праздники.  Думалось одно лишь хорошее, теплое, грустное, о чем  можно  думать,  не  утомляясь, хоть всю жизнь. Скучая по сыне, он еще раз прочел письмо  и  вопросительно поглядел на Анастасия.
     - Не посылай! - сказал тот, махнув кистью руки.
     - Нет, все-таки... надо. Все-таки оно  его  того...  немножко  на  ум наставит. Не лишнее...
     Дьякон достал из стола конверт, но прежде чем вложить в него  письмо, сел за стол, улыбнулся и прибавил от себя внизу письма; "А  к  нам  нового штатного  смотрителя  прислали.  Этот  пошустрей  прежнего.  И  плясун,  и говорун, и на все руки,  так  что  говоровские  дочки  от  него  без  ума. Воинскому начальнику Костыреву тоже, говорят,  скоро  отставка.  Пора!"  И очень довольный, не понимая, что этой припиской он вконец испортил строгое письмо, дьякон написал адрес и положил письмо на самое видное место стола.