Я тот же самый, тот же самый,
всегда коленопреклонен; [482x340]
я служка Твой, монах упрямый
до истечения времен.

Я голос в келье (был бы резче
не заглушаемый стеной),
а Ты на все земные вещи
находишь медленной волной.

И нет иного. Из песка
со дна морей возникнут страны,
молчанье выйдет из тумана -
молчанье ангельского стана,
молчанье каждого смычка, -
но льнут все вещи непрестанно
к Тому, о Ком молчим пока.

 О Господи, реши задачу:
Ты все объял, я весь продрог,
но может быть совсем иначе? -
Я - целый свет, когда я плачу,
а Ты, внимая, одинок?

Есть у меня на свете друг?
Быть может, он твердит иное? 

На свете буря? - Надо мною! -
Мои леса шумят вокруг!

Быть может, песня есть другая
и только ей Ты внемлешь днесь,
мой голос робкий забывая?
О Господи, я весь, я здесь! 

Я вопрошаю виновато
о том, _что_ значит мой удел.
Я после каждого заката -
изранен и осиротел. 

Я ночью гол и пуст, как паперть;
до самой утренней зари
я изгнан всеми, в вещи заперт,
как в страшные монастыри.
Тогда я страстно призываю
Тебя, сосед любой беды,
Тебя, тоска моя без края, -
о Господи, возьми бразды! 

О Господи, Ты шлешь во гневе
ночами к нам не сон, а стон -
дитяти, старцу, бледной деве -
и каждый как приговорен:
раздастся гулкий бой часов,
со всех сторон обступят вещи,
пространство, сузясь, стиснет клещи,
и жизнь, как руки, затрепещет
и в лес помчит, как свора псов. 

Минувшее уйдет вперед,
а в будущее лягут трупы;
тяжелым стуком у ворот -
как будто смерть сама грядет -
в Тебя колотят, словно в ступу
(проспал петух, уснул восход)...
О Господи, вся ночь - как дом:
повсюду лестницы, ступени,
на переходах стынут тени,
и не уйти, и ждешь в смятенье,
когда забрезжит за окном. 

И такова  любая ночь,
и так идут они, точь-в-точь,
проснувшиеся, как слепые, -
повсюду лестницы крутые, -
во тьму вступая.
Молитвы в них живут глухие -
и боль тупая.
Но скорбный путь сквозь ночь лишь только
начат.
Ты должен слышать плач - они ведь плачут.

Ищу Тебя затем, что каждый миг
они проходят мимо. Вижу их.
Кого ж искать иначе? Кто велик?
Кто ночь своею теменью затмит?
Единственный, кто без лампады бдит,
не ощущая страха. Он темней,
глубокий, чем я мог бы объяснить.
Деревьями растет Он меж камней
и, может быть,
Он - аромат, струящийся ко мне
из-под земли. 

* * *

Господь, сосед, когда Тебя бужу
сердцебиеньем, Боже, - замираю:
услышу ли Твое дыханье? Знаю,
ведь Ты один. Я в зал вхожу.
Кто даст воды Тебе? Я - рядом, весь
вниманье, слух. И - жаждущий - Ты всюду.
Не сплю я, слушаю. Яви мне чудо.
Я - здесь, я - здесь!

Случайно мы разделены стеной,
но тонкой, Боже. Слух что страх:
я позову, иль это голос Твой -
она во прах
падет, хоть голос тих.

Стена во тьме - из образов Твоих.

Имен Твоих. Икон. И вот - лампада:
чуть вспыхнет свет, каким должны гореть
глубины духа, чтоб Тебя узреть, -
свет бьется тщетно в серебро оклада.

И чувствам, вне Тебя, погаснув, надо,
как на чужбине, тихо умереть.