Я очень и очень - наверное, больше всего на свете - не люблю оставаться одна, когда болею. Конечно, хорошо, когда никто не зудит над ухом, можно выключить все источники шума и спать, спать, спать без конца, наслаждаясь тишиной и покоем. Но в тоже время некто не присядет рядом, никто не сделает чаю, когда тебе его совсем не хочется, и некому даже пожаловаться на жизнь. Но больше всего меня страшит, что мне станет хуже, и никто даже не сможет мне помочь. Именно во время болезни я острее всего ощущаю свое одиночество. Мне начинает казаться, что я никому не нужна, что никто не думает и не беспокоится обо мне, что моего отсутствия никто не заметит.
И я по прежнему, как в детстве верю, - хотя мне бы давно пора отвыкнуть от этой дурной привычки, - что вот сейчас придет мама, и все тут же станет хорошо, она придет и непременно что-нибудь сделает. И все-все-все станет как положено.
Творец всего сущего, какая же я дура...
Они не придут. Они опять не придут, да еще и смеют приподносить это под таким соусом, мол, ты можешь располагать своим временем по своему усмотрению. Причем узнаю я о том, что их не будет, лишь три часа спустя после их звонка ("Мы собираемся, жди"), когда, заволновавшись долгим отсутствием, начинаю им названивать. Ведт им даже не пришло в голову предупредить. что их планы меняются. И я, словно в трансе, отбросив всякую логику, лепетала: "Так вы совем не придете? Приходите, мам! Я же жду. Вы в те выходные не были. Приходите". И слышала в ответ: "Мы уже настроились, что не пойдем".
На неделе я упала и чуть не сломала руку, до сих пор не очень хороше ею пользуюсь. Меня знобит. У меня раскалывается голова. И еще первый день "подружки". Мне ужаасно плохо.
Они не придут.
А я ждала. И по-прежнему верила, что едва мама окажется здесь, мне тут же полегчает, потому что она все-все знает и что-нибудь придумает. Что папа как всегда найдет повод поворчать, но на самом деле волнуется обо мне больше, чем любой другой человек на свете.
Идиотка!...