Это цитата сообщения Melemina Оригинальное сообщение

Свои. Первая часть. 1(5)

От шапки фик категорически отказывается, название пока рабочее.



Пролог.
- У таких ночей есть интересное свойство. В них жить не хочется...
- Это от таблеток... Это у них такое интересное свойство, - кто-то из круга сидящих протянул руку к костру и на мгновение показалось, что эта рука воспламенилась страшным и кровавым пламенем.
Костер освещал лишь самого себя. Такое бывало - огонь словно отказывался греть и освещать бледных, изможденных наркотиками подростков. Те, впрочем, греться и не стремились. Самым главным было просто видеть свет.
- Время страшных историй.
Кто-то рядом заверещал тоненько и жалобно, и тут же стих, видимо, галлюцинация отпустила быстро.
- Про Своих?
- Это давно не страшно. Это реально. То, что реально - не страшно.
Некоторое время все молчали, обдумывая сказанное и подбирая примеры-опровержения. Опровержений не нашлось.
- Мариночка, ты когда в последний раз слышала Своего?
Легкий вздох пронесся по верхушкам деревьев, повеяло холодом, и огонь, словно прислушиваясь, придвинулся ближе к худенькой девушке, волосы которой полыхали таким же невыносимым оранжевым, как и само пламя.
- "Если услышишь Своего, не отвечай ему, доченька", - передразнила девушка кого-то и умолкла.
- Я, наверное, единственный, кто помнит, что у меня спрашивал Свой, - признался кто-то из темноты. - Свои ищут "своих". Понимаете? Зря мы их ненавидим.
В костре что-то треснуло гулко и страшно, в воздух взметнулись фиолетовые искры, и тьмы стало больше. Ледяной, тягучей тьмы.
- Тошка-Тошка. Топс, - пропела девушка и вдруг укусила себя за тонкое запястье, - Мы их любим. Мы любим Своих. Они приходят и убивают нас. Поэтому мы их любим...
- Хотел бы я уметь убивать так, как убивают они...
На некоторое время воцарилась полная тишина. Небо придвинулось к земле и сдавило бледные окровавленные огнем лица.
- Андрей, - тихо шепнул кто-то, и парень, услышав свое имя, приподнялся, оглядываясь.
- Меня зовут... - тоскливо сказал он. - Я сегодня пять раз смотрел вверх и видел пять разных созвездий восьми разных цветов. Так бывает?
- У тебя галлюцинации...
- Нет, - вдруг подняла голову Марина и облизнула окровавленные губы, - Я слышала, как его звали.
- Я слышал, - эхом повторил Тошка. - Его звал Свой.
- Значит, кто-то из нас - Свой. Кто-то из нас не под таблетками.
- Андрей под таблетками, - возразила девушка, наматывая на тонкие пальцы пряди рыжих волос, выдирая их и стряхивая в костер пушистые завитки. - Значит, он не умрет.
- А я хотел бы, - спокойно сказал Андрей, разгрызая обгорелую в черную пыль веточку, - Я бы хотел умереть.
- Вы с ума сошли? – чуть заикаясь, спросил молчавший ранее неприметный парень в серой куртке, по которой текли и плавились золотистые тени чужих галлюцинаций. – Вы… нелюди какие-то… вы… мы до чего дошли, а?
В темноте повернувшееся к нему худенькое личико Мариночки показалось черепом, насаженным на жердь, Тошка пожал плечами и пробормотал что-то себе под нос, Андрей безразлично поднял глаза к небу и задержал дыхание.
- Нас здесь пятеро! Пятеро человек, и тысячи галлюцинаций… мы реальность от нереальности отличить не можем! Жить не хотим, ничего не хотим… И это лишь из-за Своих? Да кто их видел вообще?
- Ты сейчас видишь, - коротко сказал Андрей, - кто-то из нас – Свой. Я понял, как тебя убили, Малой. Помните, там была вода и сломанная шея? Тебя повесили.
- Он поскользнулся и упал.
- Его повесили, - рассмеялась Марина, - Тошка-Тошка, ты слышал? Его повесили…
-… на воде, - закончил за нее кто-то.
- Тима разговаривает во сне, - констатировал Андрей, - а звезды зеленые и пахнут мятой.
- А Свои убивают водой…
Небо легло на землю, просочившись сквозь тела подростков, разложив крупные мятные звезды по их внутренностям, пустив по венам холодный свет вместо привычной крови.
Теперь различать друг друга они могли только по голосам.
- Вы не помните, а я помню… Свой не хотел меня убивать – он был ранен и просил кислоты… Они все ранены куда больше нас… Их нужно… - Тошка.
- Мы ранены… мы ранены, – Андрей.
- Вы сошли с ума… не поддавайтесь им… - мертвый Малой.
- Я все про вас знаю… Про каждого. Про каждого из вас, - Тима сквозь сон.
- Не вода! – Мариночка.
Костер угас под утро, укрылся толстым седым одеялом и спрятал свой жар. Утреннее небо тоже казалось пепельным. Накрапывал дождь.
- Нас четверо… стало четверо, - дрожа от холода, пробормотал Тима, пряча руки в карманы.
- У нее сгорела голова, - внимательно рассматривая уже посиневший труп, сказал Тошка, - изнутри. Вот, посмотрите, то, что вытекло через глаза – мозг, только жареный.
- Нам нужны еще таблетки, - хмуро констатировал Андрей. – Видимо, у нее был недобор дозы, раз ее убили. Малой?
Неприметный парень с трудом повернул голову, горбясь под тканью серой курточки:
- Я ничего не знаю… Так... кто из нас?


1.
Выписки из личных данных контактеров.
«…Контактер № 45…
Официальная причина смерти: гибель от отравления угарным газом при пожаре. Тело кремировано….
Факт контакта со «Своими»: подтвержден»

«…Медицинское заключение.
…эпилепсия… в связи с психическим расстройством…лейкотомия…»


«…Имя, присвоенное после поселения в Доме Своих: Антон»
Листки повреждены огнем.

Тошка лежал на кровати и задумчиво водил пальцами по причудливым узорам на покрывале. Узоры были выучены наизусть, поэтому он очерчивал их изгибы, не глядя.
Он наблюдал за Андреем, который ходил по комнате и подкидывал и ловил маленький тряпичный мячик.
- Нас было около пятидесяти человек.
- Да, - равнодушно согласился Андрей.
Красный мячик, в очередной раз коснувшись его рук, вдруг словно взорвался, и Андрею пришлось откинуть его в сторону: игрушка засочилась густой дымящейся кровью.
- Нас осталось четверо.
- Да, - снова согласился Андрей, стряхивая алые капли с ладоней.
- Свои – не призраки. Чтобы мы их слышали, они должны быть рядом.
- Призраков вообще не существует. Материально все, вплоть до тебя самого. А нам просто нужны таблетки. Свой не станет принимать наркотики, в прошлый раз мы просто проглядели.
- И Свой не станет убивать человека под наркотиками, - жалобно напомнил Тошка, - нам говорили, что это правило… А я слышал… Свой просил у меня кислоты. И те, остальные, они тоже мертвы… А наркотики были у всех.
- У тебя галлюцинации.
- Вам нужно прекратить принимать таблетки, - вмешался Малой, до этого молча сидевший на подоконнике, - вы должны понять, что реальность, а что бред.
- Ты вообще мертвый, - недовольно проговорил Тошка, - ты сам-то хоть это понимаешь? Сходи в душ, да посмотри, твое тело там разлагается до сих пор. Так ты умер сам или тебя повесили?
- Не помню, - коротко ответил Малой и отвернулся.
За окном виднелись дощатые серые заборы и кирпичные грязные постройки. Ветер тихо гонял по растрескавшемуся асфальту серую пыль.
- Надо похоронить Марину, - вдруг сказал Андрей, останавливаясь.
- Я, - сказал Малой, не оборачиваясь, - я могу сделать так, чтобы от нее ничего не осталось.
- Давай, - согласился Тошка, - а я пойду искать таблетки. И давайте разбудим Тиму, он спит пятый день.
- Какая разница, он же разговаривает… ходит… видит нас. Пусть спит.
Таблетки каждый раз появлялись сами. Под подушками на кроватях в одной из опустевших палат, в банке из-под кофе, которая служила пепельницей, иногда на лаковых поверхностях широких диванов в холле. Единственной проблемой было то, что просто взять таблетки не удавалось. Их приходилось выменивать …
Глядя на блестящие желтые шарики и розовые тонкие пластинки, рассыпанные на полу у металлического шкафчика в раздевалке, Тошка зажмурился.
Рядом никого не было, но он знал, что Никто чаще всего бывает самым жестоким. Поэтому когда Никто стал явью, пришлось ложиться спиной на холодный пол и терпеть тянущую, тяжелую боль.
Цепляясь руками за ножки стоящих рядом пыльных кресел, Тошка слизывал с губ слезы и закрывал глаза.
Терпеть.
В какой-то момент рядом появился Малой, окинул взглядом его извивающееся тело и принялся дальше жевать кусок сырого мяса, пачкая руки кровью. Такими же кусками были набиты карманы его куртки, и сквозь серую ткань проступали багровые жирные пятна.
- Не жрите таблетки сразу, - умоляюще попросил он, - побудьте нормальными хоть час. Вы сможете понять, что реально…
* * *
За окном шел дождь. Дождь сыпался так ровно, словно путь каждой капельки отмерялся по линейке. Кто-то залил мир серой краской и погасил электричество в клинике, которую давным-давно организатор проекта назвал Домом Своих. Организатор сам был контактером и умер одним из первых – Свой разбавил его кровь водой до пропорции один к трем, где тремя частями была вода.
Это было очень давно, и помнил об этом лишь Тима, попавший сюда в почти три года назад.
Сейчас Тима безучастно сидел на кровати, поджав ноги, и следил глазами за Андреем – спал.
- Час пошел, - объявил Малой, терзая зубами последний кровоточащий кусок мяса, - посмотрите на мир трезво… вы же давно уже не люди, поймите это…
- Может, Тима проснется, - сказал Тошка, - а может, он и есть Свой…
- Я не хочу просыпаться, - вдруг ответил Тима, - я устал, и… хочу умереть.
- Хватит, - оборвал его Андрей. – Все мы хотим умереть, но у нас есть Малой, который опровергает нашу надежду на нормальную смерть. У него сломана шея, он ничего не помнит, он умер две недели назад, и так этого не понял.
- Время…
«…вам все не нравится… Вы не хотите жить, но боитесь умирать. Вы боитесь жить после смерти, но отчаянно этого желаете…»
- Мы все его сейчас слышим, - сказал Андрей, - верно?
Тима задумчиво качнул головой, и впервые за пять дней с его глаз сползла мутная сонная пленка:
- Я про всех все знаю. Тошка, тебе четырнадцать…
«…лет. Когда тебе четырнадцать лет, ты начинаешь подумывать о том, как бы удачно спрятать упаковки с презервативами, чтобы мать их обязательно нашла. Неважно, используешь ты их или нет.
Зажевывание сигаретного дыма свежей листвой тоже уже не кажется такой уж расчудесной идеей. Ты осилил науку употребления спиртного ровно настолько, чтобы не валяться после пары бутылок пива, выпитых на жаре, но все еще блюешь по кустам, если перепьешь, а потом бледный, но уверенный в себе, жрешь дальше, не чувствуя вкуса.
А еще ты спрятал у себя под подушкой сатанинскую библию Энтони де ла Вея, заучил наизусть «проклятые слабые, ибо наследие им – ярмо», но тебя почему-то очень тянет заменить «ярмо» на «дерьмо».
Утром ты просыпаешься оттого, что мать ахает и тычет пальцами в твое плечо, на котором красуется свежевырезанная пентаграмма. А ведь ты хотел лечь спать в футболке…
А еще ты долго и яростно бил ногами пьяного мужика в парке, а потом старательно оттирал новые белые кроссовки от крови. Чтобы мать не ругалась.
Но мать все равно ругалась. Ругань еще можно было стерпеть, как и можно было терпеть ее попытки отлупить ремнем, которых ты избегал, смеясь ей в лицо. Гораздо хуже было, когда мать принималась выть белугой, ронять слезы и хвататься за корвалол. Лицо ее сжималось в красный отвратительный комок, она стонала и патетически вопила: «за что мне это?». Великомученица из нее была хреновая, верно?
Поездка к психологу была одним из лучших дней в ее жизни, как она сказала позже. Ты был веселым, доброжелательным и так напоминал ей мальчика-которого-она-водила-за-капюшончик.
Тебе просто было интересно, что же скажет психолог, о тебе, Последователе де ла Вея и Бунтаре во Имя Сатаны?
Психолог сказал, что ты трудный подросток, и переходный возраст… В общем, попейте новопассит.
Мать была озадачена так же, как и ты. Она не могла понять, как новопассит может помочь заставить ее ребенка прекратить резать себе руки вдоль и поперек и рисовать на кафеле в ванной кровью трахающихся ежиков.
Твоя жизнь состояла из Двух Диалогов Великолепных. Первый звучал так:
- Антоша, давай поговорим, я готова тебя выслушать и понять…
- Мам, ты знаешь, что такое свобода?
И заканчивался так:
- Ты школу закончи сначала, потом рассуждай о свободе!
Второй звучал так:
- Мам, я гулять.
- Надолго?
- Нет, скоро буду.
И заканчивался стенаниями, корвалолом, разбитыми губами и отвратительными всхлипываниями.
А ты помнишь тот самый день? Утром ты любил ее, свою мать, ты потерся головой о ее плечо, пока она стояла у плиты, и она улыбнулась тебе. А вечером ты поджег свою квартиру. Ты просто не знал, что делают в таких случаях, и никто не смог бы поделиться опытом. У самых продвинутых друзей неудобно спрашивать, что делать, если зарезал свою мать, и она теперь лежит восковой куклой у дивана, а в ковролин под ней впиталось столько крови, что он хлюпает под ногами.
Сначала ты все же дослушал диск, из-за которого разгорелся этот скандал.
- Антоша, сделай же ты потише!
Дело было не в диске. Верно? Ты же не про диск и не про музыку кричал ей в лицо, когда бил наотмашь, сжигаемый яростью, болезненной и очищающей? Ты кричал о том, что тебя все достало, что тебя все бесит, что ты не хочешь и не можешь дальше здесь жить, и что тебя не следовало рожать… То же самое ты говорил и психологу, который выписал тебе новопассит.
На секунду тебя посетила мысль, от которой ты пришел в восторг – психолог был неправ, и ты исключительный, ты Самый Настоящий Псих, который убивает свою мать, и на тебя потом будут смотреть с презрением и ненавистью, а ты будешь Один. В Себе. Навсегда. Самый Главный Убийца, который нарушил самую святую заповедь, и тебя никто и никогда не поймет.
А еще тебе всего четырнадцать лет.
И теперь ты бродишь по квартире, думая о том, что, черт возьми, чему теперь противостоять? Главный противник с корвалолом и слезами, повержен. И ты понимаешь, что ты боролся не против всего мира, а всего лишь против «не задерживайся допоздна», «хватит курить» и прочей дребедени…
Твоих врачей всегда бросало в крайности. Раз не помог новопассит, то, по их разумению, должна была помочь разделка мозгов. Правда, ты тогда не знал, что на тебе провели операцию, которая запрещена более полувека назад, как и не знал, какие именно врачи забрали тебя из горящей квартиры. Ты просто уже слышал голос Своего.
Свой представился тебе твоей стихией и показал, как можно убивать красиво, так, чтобы не лилась ненужная грязная кровь, а человек просто оседал на землю и затихал навсегда. Возможность стать Неповторимым Носителем Зла появилась снова, но Свой не спешил посвящать тебя в подробности этих умений, зато те, другие, кто понял, что с тобой творится, и чего можно через тебя достичь, привели тебя в Дом Своих, попутно раскромсав твой мозг. Они до сих пор надеются сделать из тебя верное оружие, а если повезет, обучить других… Тысячи убийц с кастрированным мозгом. Если только Свой поделится с тобой секретом…
- Тебе так будет спокойнее…»
- Свой ищет «своих», - закончил Тима, - поэтому он пришел к тебе, Тошка.
Андрей посмотрел на часы. Время давно перевалило за четыре пополудни. Рассказ Тимы занял почти полтора часа.
- Я просто хотел послушать музыку, - извиняющимся тоном сказал Тошка.
Некоторое время все молчали, а в здании клиники зажегся электрический свет, управляемый кем-то невидимым.
- Я же говорил, - сказал Малой, - я говорил – вы нелюди! Вы… черт знает, что вы такое!
Он развернулся и пошел к двери, но остановился, услышав голос Тимы:
- У тебя на спине Маринкина голова. И вообще, ты какой-то странный...
- Знаете, что интересно? – задумчиво спросил Андрей, - единственной нашей галлюцинацией был дождь. Посмотрите, на улице сухо. Солнце. Вот и вся реальность, которую требовал Мертвый. Вместо воды – огонь. А все остальное…
- Я хотел, - сказал Тошка, - хотел какой-то силы и свободы. Что в этом плохого? Каждый из нас хотел силы.
Тима, словно обессилевший после своего рассказа, подполз к нему ближе и прилег, положив голову на его колени, закрыл глаза:
- Кто-нибудь помнит, о чем сегодня говорил Свой?
Никто не помнил. Но упоминание о нем заставило собрать найденные за день таблетки и оборвать час «реальности», объявленный Малым-Мертвым.
-За что ты их выменял? – спросил Андрей позже, глядя безразличным взглядом в потрескавшийся кафель стены, по которому плыли ирисовые кольца.
- Все просто… - с трудом переводя дыхание, ответил Тошка, - знаешь, это как в жизни. Я имею в виду, в настоящей жизни. Иногда приходится за что-то платить, и ты платишь тем, что тому, кто берет с тебя плату, кажется достаточным для тебя наказанием, но ты обманываешь его, плачешь, делаешь вид, что тебе больно и плохо, а сам наслаждаешься. Потому что платишь тем, что приносит тебе удовольствие. Все так делают. Моя мать расплачивалась за мое поведение корвалолом и слезами, но на самом деле она наслаждалась своим горем, ведь иначе ей не о чем было бы думать, кроме работы и продуктов. Только она перегнула палку.
Тень Тошки повторяла за ним каждое его движение, словно гротескное порождение тьмы, прислушайся – и услышишь ее гнусное хихиканье.
- Я сегодня боюсь ложиться спать, - признался Тошка, - мне страшно.
У него на плече шрамы от лезвий, за его спиной тень, у него изрезанный хирургами мозг.
У него голубые глаза и тонкие, детски-розовые губы. У него на языке тает очередная «марка», за ним наблюдает Свой.
Он боится лечь спать, сегодня, именно сегодня, когда Тима будет раскладывать пасьянс из резаных листочков бумаги, а Малой бродить по клинике, изредка ощупывая рукой проросшую между лопаток голову Маринки, Тошка будет бояться спать в своей узкой больничной кровати.
Он будет бояться, тянуть кулак ко рту, сдерживать слезы и звать маму. Он еще совсем ребенок, ему всего четырнадцать лет.
Когда он прятал под подушкой сатанинскую библию и исступленно бил ногами человека в парке, он был ребенком. Он ходил по улицам родного города, пряча руки в карманы джинсов, и с интересом рассматривал витрины магазинов. Он боялся ходить в школу с невыученными уроками и больше всего на свете хотел, чтобы его Увидели.
Просто он не знал, что люди предпочитают видеть вокруг только самих себя. Самих себя – везде.
Ах, эта юбочка, она бы мне пошла…
Мне бы такую тачку…
Я бы трахнул эту телку…
Если бы я столько зарабатывал…
Чтобы человека Увидели, нужно сделать так, как сделал Тошка – сделать так, чтобы они Увидели и впервые подумали что-то вроде: «хорошо, что это не я, не со мной, не мой…»
Тошка глотает третью «марку», и небо его глаз заполняется черной луной.
- Андрей, мне страшно, правда…
Его приходится обнимать, гладить по плечам и успокаивать. Андрею ничего не остается, кроме как прижимать к себе его теплое тело и говорить что-то успокаивающее.
Ты не виноват, Тошка.
Подумаешь, убил…
Всякое бывает, ты же просто хотел послушать музыку…
Страшно, когда не знаешь, кто такой Свой.
И что ему надо.
И почему ты.
И когда он убьет тебя.
И почему.
Ты не сделал ничего плохого, Тошка, это все твоя тень, которая сидит на подоконнике и курит твои сигареты.
Если выключить свет, она исчезнет.
Ты хотел, чтобы тебя Увидели, и только в мире людей можно сделать так, чтобы тебя Увидели, уйдя во тьму.
Но все же хорошо, что Свой не научил тебя убивать.
- «…Свобода – неотъемлемое право человека…», - читает возникший в дверях Тима, - Право делать то, что тебе хочется.
Он сворачивает листок и бросает его на пол.
- Видимо, твоя свобода – самая верная из всех. Никто не думал, почему Свой убивает своих контактеров? Может, он в них разочаровывается? Тогда ты следующий, Тошка, потому что ты уже никогда не сможешь никого убить, и уже ничем не докажешь свою свободу.