Наследие мое будто нарисовано на обороте картонки от конфет художником трёх лет. С любовью, но без толики умения. Вот крыльцо накренилось. Каждое окошко своей формы. Кухня желто зеленым параллелепипедом завалилась ниже дома. Балкон норовит сползти по крыше прямо на утонувшую в траве кирпичную дорожку.
Внутри пахнет прелым деревом и плесенью. Я ступаю осторожно, нащупывая провалы досок под холодным лейнолиумом. Касаюсь шероховатых обоев. В детстве они казались мне волшебными. Если послюнить пальцем белый листочек, он растворяется в зелёном фоне, а потом медленно проступает обратно. Вечный лес моего детства.
Стою перед стареющим зеркалом над пузатым холодильником. Если зажмурюсь, смогу увидеть её отражение. Пожилое лицо с неровным загаром. Скуластое. С глубоко посаженными глазами. Тонкие выщипанные брови. Небрежно закрашенные рыжим кудряшки, уложенные волной. Она вытягивает шею вперёд и проводит по губам спичкой с туго накрученной ватой. Рисует два треугольника и полукруг так было модно, когда она была молода. Так на черно-белых фотографиях, висящих в гостиной, где она прекрасна словно актриса немого кино. Губная помада пахнет прогорклым маслом, но она выбирает вишневый до самого дна.
Проморгаюсь и образ исчезнет. Слева от зеркала на ржавых кнопках держится старая газета. Новогодний календарь 1999 года. Ёлка и большой театр когда-то были нарочито цветными. Сейчас выгорели почти до винтажной сепии. 1999 неровно написано на листочке в кухне последний баллон купленный для плиты. 1999 цифры в турнирной таблице, свёрнутой гармошкой в пластмассовой коробке с домино.
Кажется, что на 23 года время тут остановилось. Но это не так. 23 года дом ветшал. Гнила наживо дедова мастерская, та самая, в которой над верстаком на тонкой бечевке висит куриный бог предмет моей детской зависти двоюродному брату. Дожди смывали наносной слой плодородной почвы, оставляя дом на глиняном пригорке. Яблони покрывались лишайником, но упорно продолжали плодоносить, ломаясь под тяжестью жизни. Не в один год все это случилось.
Любимая антоновка теперь в опасной близости к покосившимся окошкам. Ствол ее облепили зеленые водоросли, серо-синие гипогимнии, белесые плесени. Как костыли ветерана войны в пятнистом камуфляже, ее подпирают рассыхающиеся деревянные столбы. И всё равно ее разорвало почти что пополам. Одним стволом пытается облокотиться на крышу. Другим всё ещё тянется к небу. Кое-где кора в глубоких морщинах зачищена до свежей кожицы. Там гладкое глянцевое зеленоватое тепло. И писк. Пронзительный, отчаянный, на грани слышимости. Стою, почти не дыша, не двигаюсь. Пять, десять, двадцать минут и можно подглядеть, как птичка шустро промелькнет между листьев. Сама не больше яблоневого листа. Клюв размером с семечку, зато в нем огромный жук. Тогда звуки станут громче, наполняя старое дерево царапанием коготков и шуршанием перьев. Она сделает несколько точных инъекций в глубокую щель между стволов. И немедленно упорхнет куда-то в лес. Тогда писк затихнет. Но только на время.
Originally published at ДраКошкины записи. You can comment here or there.