Современный мир невозможен без сомнений: в нём личность свободнее, мир сложнее, в нём больше «кажимости». Наука, как она сформировалась с XVII века, основана на сомнениях как принципе отношений с внешним миром.

Архаический мир относился к сомнениям точно так же, как к разводам: преступление. Грех. Не должно быть. Наказать. Измена. Иисус ничего не говорит о сомнениях, апостолы говорят - и всякий раз отрицательно. Сомневающийся человек подобен морской волне...

Да, сомневающийся человек подобен морской волне. Да здравствуют морские волны! Апостол, видимо, не любил моря (в Библии вообще заметно нервное отношение евреев к морю, даже к разливу реки). Какой, собственно, выбор? Либо морская волна, либо гранитный столб? Или даже столп? Гранитный столп ни на что не годится, разве что на постамент для памятника Гитлеру или Ленину.

Сомнений мало не бывает, как не бывает мало океана. Часто образцом сомнений выставляют Гамлета, даже называют нерешительность гамлетизмом. Помилуйте, какой же Гамлет - нерешительный, сомневающийся? Гамлет мало сомневается, в этом коренятся его проблемы и, что ещё печальнее, проблемы окружающих. Гамлет имитирует сомнения, а так-то он давно решил, что себе, любимому, лучше быть, а врагам лучше не быть.

Сомнение иногда есть неуверенность, страх, результат недостатка или избытка информации, но очень часто сомнения - проявление веры и разума. Образованность, наука есть сомнение выдрессированное, прирученное, поставленное себе на службу. Умение действовать в условиях неопределённости.

Наука верует в познаваемость мира, поэтому наука увенчивается сомнением. Вера верует в непознаваемость Бога, поэтому вера основана на сомнении. Это одно то же сомнение, только то, что для науки - потолок, для веры - пол.

Иисус ничего не говорит о сомнениях, но Иисусу о сомнениях говорят. "Верую, помоги моему неверию" не вызывает у Спасителя возмущения.

Иисус ничего не говорит о сомнениях, но Иисус предъявляет вере такие требования, что не сомневаться невозможно. Если верующий - человек, который двигает горы, то верующих нет, есть лишь сомневающиеся. Это очень хорошо, потому что люди должны двигать не горы. Во всяком случае, верующие. Вера, способная сдвигать горы, не нуждается в Боге. Она нуждается не в Боге, а в горах и в зрителях.

Сомнение есть искушение, которое рождается изнутри. В обычное искушение входят или вводят, в сомнение нельзя ввести - вопреки распространённым страхам. Сомнение нужно выращивать в себе, и его нужно выращивать, потому что без сомнений вера мертва или, что ещё хуже, умерщвляет. Как, впрочем, и неверие.

Неверующий, который не сомневается в неверии, в точности похож на несомневающегося верующего. Для них Бог - не кто-то, а что-то. Что-то несуществующее (для атеиста) или что-то существующее (для фанатика), но в любом случае - что-то мёртвое, молчащее, не обладающее свободой. Сомнения в выборе объекта отличаются от сомнений в выборе субъекта - субъект можно спросить. Вот тут-то вера и оказывается источником сомнений, ибо живой Бог что-то говорит, но точно ли мы Его слышим? Фанатик не сомневается в своём слухе. Человек, который начал глохнуть, обычно уверен, что окружающие стали говорить тише, чем раньше. Кто не сомневается, начинает кричать на окружающих - это крик глухого, которому трудно расслышать собственный голос.

Сомнения в вере означают разное в зависимости от того, какова вера. Если вера навязана извне, то сомнения не просто неизбежны, они должны побеждать. Это сомнения в насилии, а не в вере.

Однако, "навязанность" не есть лишь внешний фактор. Вера, которую никто не навязывал, которую человек принял, может стать "навязанной" или, наверное, "привязанной", если она не проникла в его жизнь. Тогда сомнения - это бунт той самой жизни против лицемерия, против фикции, пускай даже эта фикция вполне добровольная. Это "здоровые сомнения".

Бывают невротические сомнения. Собственно, ханжество предпочитает все сомнения рассматривать как невротические, как бегство человека от проблемы в болезнь. Военная психология: солдату ничто не может помешать, кроме его нежелания выполнить приказ. Если верующий сомневается, значит, у него кризис веры, он плохой верующий, он предпочитает широкий путь наслаждений. Сомнения - это попытка оправдать свою греховность. При этом "сомнения в вере" отождествлются с "сомнениями в верующих". Подлость этой позиции в том, что часто именно так и бывает: человек сомневается, чтобы снять с себя ответственность. Однако, не всегда это так, и, даже если это так, разумнее, практичнее, человечнее обращаться к лучшему в человеке, а не к худшему.

Современный человек чаще сомневается, потому что чаще верует искренне, лично. Отсутствие сомнений в прошлом результат не более глубокой веры, а менее глубокой. Не было возможностей сомневаться.

Сомнения иногда признак здоровья. Вера в доброго царя-батюшку не ведает сомнений, потому что всё, противоречащее этой вере, списывает на злых псарей. Такова и вера ханжей, которые всё противоречащее благости Божией, списывают на грехи сомневающегося, на секулярное общество, на погоду и т.п.

Сомнения иногда признак болезни - "гамлетизма". Это не сомнение в том, что Бог есть и что Он благ, это сомнения в том, что я есмь и что я благ. Это болезнь воли. Можно представить это как сомнения в силе благодати, но вообще-то это просто депрессия.

Человек подобен матрёшке, в нём множество отсеков, отделённых друг от друга водонепроницаемыми перегородками. Постмодернизм утверждает, что это необратимо. Сомнение взламывает эти перегородки, помогает человеку обрести цельность.

Отсутствие сомнений есть отсутствие потребности в обратной связи. Кто не нуждается в обратной связи, тому грозит смерть. Буриданов осёл умер, потому что не мог выбрать между двумя одинаковыми охапками сена. У него было сомнений, что эти охапки - одинаковые. А ведь одна была левая, другая правая. Если бы Буриданов осёл попробовал пожевать левую охапку, она бы сказала ему, что сено должно принадлежать народу, что жевать сено имеет право лишь осёл, который получил разрешение в минсельхозе. Если бы Буриданов осёл попробовал пожевать правую охапку, она бы сказала ему, что жевать - это проявление индивидуализма, эгоизма, антисоциальное поведение.

Буриданов осёл должен был брать пример с того осла, на котором Иисус въехал в Иерусалим. Ох, как сомневался тот осёл: что за странный спектакль затеян, да не побьют ли, да не будет ли Иисус бить пятками в живот или палкой по крупу... Так с этими сомнения и въехал в свой ослиный рай, где прямо под ноги бросают много-много свежих зелёных веток, ешь - не хочу.