Мы, наверное, стояли так с пол минуты – пялились друг на друга и думали, что делать дальше. Я знал, им не хочется перебегать мне дорогу – для них я всё так же был несколько неприятным противником, хотя, в принципе, ничего такого сейчас я сделать им не мог. У меня не получалось точно понять, кто передо мной, память навязчиво шевелилась, но не поддавалась. И то, что они тут – никак не вязалось с логикой.
- Воды?.. – задумчиво протянул он. – Болен, говоришь?
Я молчал. Сейчас всё зависело от того, как он себя поведёт – поддержит мою игру или выберет грубое ведение операций. В первом случае у меня ещё есть шанс...
- Ардо! Принеси... воды.
Ардо от удивления клацнул зубами. Растерянно переступил с ноги на ногу, но вступать в перепалку с шефом – а мой знакомый не быть им просто не мог – не хотел. И поплёлся за водой.
- Воды, значит...
Он весь был из силы вылит, этот врождённый командир. Он не умел слушаться, но умел идти на уступки – именно это сделало его авторитет непоколебимым. Ещё когда я был в их банде (было такое...), я никогда не старался преодолеть ту ступень, которую занимал он. Да, я был когда-то командиром, но потом пришел он. Не было грубой борьбы за власть – я просто уступил. И, наверное, это было правильно.
Меня интересовало не это. Те, кто стояли передо мной, никогда не действовали громко. Тем более, они не стали бы захватывать поезд, убивать для устрашения – и всё это ради пацана, ради простых трений внутри Двора? Нет, простите, это не возможно! Не такой человек тут всем заправляет, что бы ему интересна была та политика, которая заставляет убивать ни в чём не повинных младенцев! Нет, нет и нет! Пусть, конечно, я не в их банде, пусть я не имею (формально) с ними ни какой связи, но ведь три года – три! – было у меня, что бы узнать своего командира. Нет, простите, что же тут происходит?
Он уселся напротив меня – с самого начала то кресло пустовало. Люди нервничали. Особо нервные рыдали, негромко и сдавленно, так, что бы не раздражать захватчиков. Они, бедные, ничего не понимали.
А я, интересно, понимал?
- Значит, воды... – словно попугай, повторил мой собеседник. Забавно, сколько за эту неделю у меня таких собеседников – интересных и необычных. – Зачем ты сюда лезешь, а? Я не хочу тебя убивать... извини, конечно. Это – не для тебя.
- Для вас? Это – для вас? Неужели вы работаете по заказу?
- Ты ничего не понимаешь! Этот ребёнок – бестия и если...
- Стой-стой! Кто он? Да он пальчиками не пошевелит без помощи! – я толкнул Дэни локтем.
- Да... Так ты, значит, ничего не знаешь. Хорошо, я расскажу. Ты, иногда, наверное, задумывался, почему не похож на зверей? Иногда тебе не хватало волчьей жестокости, иногда – быстроту газели, силу тигра, непоколебимость медведя, хитрость лисы, бесшумность кошки... Много всего можно перечислять. Человек несовершенен. Он не умеет одновременно быть бесстрашным и вдумчивым. Он не умеет злится и хитрить одновременно. Не умеет. Люди чувствовали своё несовершенство. Понимали свою бесполезность. Даже на уровне людей: красивый не значит умный, сильный не значит деликатный. На чём всё это строится? Люди думали – уровне подсознания. На уровне разума. Люди писали научные труды, дипломы на эту тему. Пять лет назад наши профессора доказали, что за всё это отвечают гены. Они, эти гены, существуют в каждом человеке. В каждом звере. В каждой букашке. По одному гену – такому гену. Только по одному. Тогда наши учёные задумались – а что, если соединить эти гены? Составить их в одну систему? Если собрать такое существо, которое может одновременно и трусить и быть бесстрашным? Которое может сражаться как на поле боя против десятерых, а размышлять, будто в тихой комнате? Что будет тогда?
- И они попробовали... – прошептал я.
- Не сразу. Сначала – нудные вычисления. Споры, ссоры... Доходило до убийств. Один учёный решил, что стоит делать операцию таким способом, другой решил, что таким. Поспорили, поссорились. В результате – победил тот, ко выжил. Ну ты ведь знаешь, верно? Не мне тебе объяснять. Было много экспериментов – совмещали гены и понимали, что они не совместимы. Видоизменяли их, сращивали, создавали симбиозы... Это было страшно. Не было проб на мышах и свиньях. Всё началось сразу с людей. Двадцать пять младенцев – все здоровы и целы. Их покупали у нищенок и людей на грани выгона за поле. Все примерно одного возраста. Из разных городов. Сначала взяли одного – умер. Не получилось. Со вторым и третьим то же самое. Четвёртый выжил, но изменений не было. Пятый прожил три часа. Потом у него полезла шерсть – на руках волчья, на лице – лисья. Ноги покрылись чешуёй. Потом умер и он. Седьмой восьмой девятый... Младенцы гибли прямо на глазах. За три дня в лабораториях Дома погибло двенадцать младенцев. Три учёных, проводивших операции, выпили яд и покончили с собой. А эксперименты продолжались...
- Все умели?
- Один остался. Тот самый, четвёртый. Когда погибли все двадцать четыре, запросили разрешение на ещё одну... партию. Император схватился за голову – не позволил. Тогда учёные решились на отчаянный шаг. Они выкрали сына Властителя... или Императора... Какая разница! Ребёнок был на два месяца старше, чем все остальные, но выбирать не приходилось. Ночь операций – самых разных – и ребёнок умер. Когда император ворвался в операционную, лабораторию – как не назови! – трупик был весь окровавлен и изрезан. Его даже похоронить не смогли – только кремировали... Жена Властителя умерла через три дня после несчастья – что-то с сердцем. Сам Император впал в депрессию. Два месяца никто его толком не видел – только самые близкие люди. Опасались, что Император захочет умереть. Тогда один приближенный случайно оборонил, что один ребёнок из тех двадцати пяти... двадцати шести жив. Император забрал его, назвал как и своего сына – Дэни. Три года... Три года он души не чаял в ребёнке. Он считал его самым лучшим, самым умным... А потом он, так сказать, прозрел. Он, наконец, понял, что его ребёнок не может ходить – в три с лишним года. Он понял, что его ребёнок не может говорить – в три с лишним года. Он отнёс ребёнка к доктору – тот знал всё, что было с Дэни до «усыновления». Сделали рентген – ничего. Никакие анализы ни помогли. Тогда вызвали профессора, одного из тех, кто участвовал в... эксперименте. Он был один из тех, кого пощадил Император. И тогда этот... профессор... раскрыл глаза всем. Этот ребёнок был первой и единственной удачей в эксперименте, хотя никто это сначала не понял. Сейчас ребёнок слаб – слишком много разных генов, детский организм не выдержит такого наличия генов. Он будет отставать в развитии до двенадцати лет. Потом... Потом будет то, о чём люди боятся представить. Это будет уже не человек – кто-то намного сильнее и умнее его. В разумных пределах, конечно. Император испугался, что слухи расползутся по городам и народ впадёт в панику. Что его любимое чадо убьют, опасаясь его взросления... И он высылает ребёнка за поле с одним из самых преданных его слуг... О дите забывают, но через два месяцы (плюс/минус пять дней) этот ребёнок разбудит свои гены и перестанет быть ребёнком в частности, человеком в целом. Нам было поручено переправить его к императору.
- Странно... Мне было поручено тоже самое.
- Тебя заподозрили. В тебе засомневались.
- Что будет с мальчиком после доставки? Ему позволят... проснуться?
- Мы не знаем... И не лезем туда.
- Мне рассказывали другую историю... Про террористов... Всегда считал, что террористы... это немножко другое. Но раз сказали сами слуги императора... – Я был потрясён. И напуган, пожалуй.
- Я хочу в туалет! – неожиданно сказал Дэни. Ардо уже с минуту стоял над ним, держа в руках стакан. Теперь уже пустой. Надо же, неужели Дэни и вправду хотел пить? Или просто подыграл мне?
- Ардо. – тихо сказал мой собеседник. Он не тратил время на разговоры.
Ардо увёл мальчика с неожиданной заботой подставив ему плечо. Дэни действительно казался слабым, тяжело переставляя ноги. Бедный мальчик. Всего лишь жертва...
- Что ты хочешь делать, Фёдор? – спросил я и он вздрогнул. Я впервые смог назвать его по имени. Наверное, я тоже трус...
- Ничего. У тебя есть право решать, но если ты действительно не хотел предать Императора, то мы ведь можем действовать сообща, верно?
Я кивнул. Можем. И не важно, что мне жаль этого мальчика без будущего. Я же умел отключать совесть! Я же научился! Я же мог оставить ребёнка в городе, зная что у него нет крыши над головой! Может я тоже, этот... эксперимент?
А потом ворвался Ардо.
Он был действительно напуган – глаза вылезли из орбит, а на лбу блестели бусинки пота. Ещё из-за двери, оставленной открытой, он начал кричать:
- Шеф! Шеф! Парень!
Фёдор подскочил, видимо, не тратя время на раздумья. Я немного замешкался, но в целом... Короче, порадовался я, что не утратил быстроту реакции без тренировок.
А потом я бросился за Фёдором. Вслед за Ардо мы вылетели в узенький проём между стеной и туалетом. Ардо остался стоять снаружи – по приказу шефа. Я протиснулся сквозь узкий проход...
Дэни, нелепо присев, опёрся одной рукой о стену – другой о грязный унитаз. Две-три раны у него на животе и местами на груди кровоточили. Одна из них была увенчана тонким пеньком древка перочинного ножика. Такие дарят детям – они совершенно безопасные...

Мы с Фёдором стояли на старом мосте – с него был виден весь город. Красивый наш город. Очень красивый... Фёдор молча курил. Я курить не хотел, только мял незажжённую сигарету в пальцах. Мы оба чувствовали себя неловко. Ужасно неловко.
- Что теперь будешь делать? – спросил меня Фёдор.
- То, что и раньше. Буду вытаскивать бедняков, думающих, что за полем живут не больше года... Они мне деньги платят неплохие. Жить можно.
- Даже после того, что ты узнал? Глупо. Не сможешь...
- Какая разница? Дэни сглупил... Нет, он как раз умно поступил – что ему ещё оставалось? Ничего, считай. Не хотел он всю жизнь лежать под ножами...
- Ты слишком романтичен. Его психика просто не выдержала, он сошел с ума – всё! Его мозг искал выход из ситуации и нашел...
Я пожал плечами:
- Пусть так
Фёдор достал листок.
- Захочешь вернуться – позвони.
Его спина долго маячила на пустынном мосте. Неожиданно пошел дождь – резко проснулся ливень. Бумага была пустой, не считая номера телефона. Ветер вырвал листик, потащил его по асфальту, пока он не застрял в ещё не налившийся луже. Бумага потихоньку размокала...
Не вернусь я, Фёдор. Возможно, я не изменился после этой истории, по крайней мере в лучшую сторону. Возможно, во мне не прибавилось доброты – я к этому не стремился.
Но вернуться я не смогу...