ДАЛЬНЕЙШАЯ СУДЬБА ПОНТИЯ ПИЛАТА

Как складывалась судьба Пилата в дальнейшем – достоверных известий нет. Косидовский в «Сказаниях» ссылаясь на «кое-какие» данные, говорит о том, что он был наместником где-то в Южной Галлии (как своеобразное искажение этого реального события, можно трактовать место из апокрифа, где труп Пилата сначала бросают в Тибр, а затем – вылавливают, отвозят в Галлию и бросают в Рону).

О САМОУБИЙСТВЕ

Из всех сведений, касающихся жизни Пилата после возвращения из Иудеи в Рим, к достоверным можно отнести только известие о том, что он покончил с собой. Об этом рассказывает Евсевий Кесарийский, ссылаясь на свидетельство греческих писателей, фиксировавших происходящие в те времена события.

Есть и ещё один автор, упомянувший о таком конце жизни Пилата – Павел Орозий. Вот цитата: «Пилат же, наместник, который вынес обвинительный приговор в отношении Христа, после того как он вызвал и претерпел в Иерусалиме множество волнений, был подавлен такой тревогой, исходившей от Гая, что, пронзив себя собственной рукой, в скорой смерти искал сокращение мучений».

Обе цитаты в общем-то сходны по содержанию. Разнятся только формулировки: по Евсевию Пилат «впал в такие беды, что ВЫНУЖДЕН был покончить с собой»; по Орозию же – самоубийство Пилата напрямую связывается с личностью принцепса Гая Калигулы. Заметим, что оба автора ни слова не говорят о каком-либо «обращении» Пилата в христианство. А ведь для людей, собирающих сведения по истории своего вероучения, свидетельство довольно ценное: римский чиновник – один из первых христиан. Не упоминается здесь о том, что смерть бывшего наместника как-то реально связана с Назарянином: причину, реальную – а не «Божью кару» - авторы видят в принцепсе Калигуле.

Правда, что касается Евсевия, есть одно добавочное обстоятельство. В «Церковной истории», например, он нигде не упоминает о жене императоре Диоклетиана Приске, которую муж заставил принести («оскверниться» - по словам другого историка, Лактанция) языческое жертвоприношение. Из смысла сообщения можно заключить, что и вправду жена императора, предпринявшего самую настоящую войну против христианства, была тайной христианкой – или, по крайней мере, была близка к этому обществу. Вряд ли высказывание, говорящее об убежденной язычнице, имело бы подобную формулировку. Приска встречается также в списках церковных мучениц (под именем Александра). Но у церковного историка, которому вроде бы лишний пример того, как любили христианство власть имущие, нисколько бы не помешал, ни слова ни полслова о ней. Чем был бы не повод подчеркнуть жестокость Диоклетиана? О боязни, что раскрылся бы какой-нибудь подлог – не может быть и речи. Лактанций, как и Евсевий, был современником тех событий. Вероятно, это было связано с традицией церкви после каждых треволнений разделять верующих на стойких, нестойких и тому подобные разновидности. «Осквернившаяся» Прииска явно попадала в разряд «нестойких».

Ладно, примем. Но что бы помешало упомянуть о факте обращения Пилата Орозию? Верить в достоверность того и другого сообщения позволяют вот какие соображения.

И Евсевий, и Орозий жили в то время, когда христианство хотя и становилось господствующим вероучением в стране, но определенные позиции сохранялись ещё и у язычников. Особенно это касается первого автора. Если об иудейском периоде пилатовой жизни могло не остаться никаких воспоминаний – по причинам, уже изложенным; то о последних годах (или – месяцах) его жизни наверняка что-нибудь да было. Тем более, что Евсевий не просто констатирует факт – его сообщение сопровождается ссылкой на более ранних авторов (правда, к сожалению, без имени). Не забудем также, что сочинения писались не для нас, а для людей того времени: и людей не темных. Так что сфальсифицировать факты в то время, когда всё изложенное можно было проверить (что-то же тогда наверняка в наличии ещё было!), весьма рискованное мероприятие.

Впрочем, фальсификации такого рода были. Это так называемые «Акты Пилата» - пункт для нашей версии если не основополагающий, то довольно интересный. Его мы в своё время рассмотрим, если возникнет интерес и необходимость, а пока вернемся к основному вопросу.

Итак: Пилат отплывает из Иудеи в Рим для отчета в своих действиях перед принцепсом, но когда он прибывает туда – Тиберия уже нет в живых. А при его преемнике он ВЫНУЖДЕН покончить с собой (в цитате это слово выделено не зря). Для нашего «криптоисторического» исследования открывается интересная область. Во-первых, могло ли быть связано самоубийство Пилата с происшедшим когда-то в Иерусалиме судом? Как мы тут приняли: Назарянин был действительно потомок Давида, законный царь – может, особа и не желательная при жизни, но после смерти человек с таким положением всё-таки мог ещё сыграть определенную роль. Например – в качестве «карты» в каком-то политическом деле. Чем мог помешать Калигуле Пилат настолько, что вынужден пойти на самоубийство?

Несмотря на то, что Пилат покинул Иудею не добровольно, у нас – как это уже говорилось – нет никаких оснований утверждать, что его отправили туда на суд. Возможно, что при Калигуле так бы оно и было – как знать! – но Вителлий предполагал, что отчитываться бывший наместник будет перед Тиберием. В то же время достаточно ясно, что в Рим Пилат вернулся далеко не бедным человеком. Во-вторых, сомнительно, чтобы по приезде его совсем никто не заметил. Если и впал в беды бывший иудейский наместник, то явно не от бедности или безвестности. Об этом мы скоро поговорим – а сейчас сосредоточим внимание на том, что Пилат был «вынужден» покончить с собой и связана эта «вынужденность» была ни с кем иным, как с самим принцепсом Гаем Калигулой.

Для начала следует рассмотреть, как вообще воспринималась подобная мера в те стародавние времена. Сейчас как чуть ли не аксиома воспринимается утверждение, что по христианским традициям самоубийство является и всегда являлось смертным грехом. И, действительно, в средние века, и в близкое к нам время самоубийц лишали права на похороны по христианским обрядам, хоронили их на отдельных кладбищах. Но у не раз уже помянутого Евсевия Кесарийского – христианина, мы находим любопытный эпизод, относящийся к началу 4 века. Жена эпарха, чтобы избежать грязных домогательств тирана Максенция, бросается на меч – и оказывается канонизированной как мученица! Да и сам Пилат в некоторых христианских направлениях до сих пор считается святым. К тем же временам относится рассказ о том, как в период гонения при Диоклетиане толпы верующих ДОБРОВОЛЬНО отдавали себя на казнь, чтобы заслужить этим звание мученика! Пусть даже и ради веры это сделано – но ведь всё равно это самоубийство, и тем не менее существуют «никомедийские мученики», никуда из святцев их не убрали.

Тем более – никакого понятия о грехе самоубийства нельзя найти у язычников-римлян. Среди самоубийц в те давние времена мы видим множество громких имен античности: полководец Марк Антоний, философ Сенека, автор «Сатирикона» Петроний Арбитр, «венценосный Антихрист» принцепс Нерон, понтийский правитель Митридат Евпатор…

Из источников мы видим, что самоубийство Пилата напрямую связывают с именем принцепса, при котором это произошло – Гае Калигуле. Оборот «впал ПРИ ИМПЕРАТОРЕ ГАЕ в такие беды…» в переводе Евсевия можно толковать двояко. То ли автор просто конкретизирует время происшествия; то ли надо понимать это как противопоставление положению Пилата при предшественнике Гая – Тиберии. Первый вариант кажется более обоснованным, чем второй. Во-первых, в предшествующем этому фрагменту тексте нигде нет рассказа о каком-либо процветании Пилата при Тиберии. Во-вторых, приравнивать события к правлению того или иного императора было обычной формой фиксации времени событий. Указания типа «такой-то год правления такого-то императора» или «в год консульства того-то и того-то» встречаются даже чаще, чем указания времени по абсолютной шкале того времени – года от основания Рима.

Свидетельство Орозия более определенно. Под «тревогой, исходившей от Гая», разумеется, надо понимать не передачу телепатическим путем Пилату тревожного состояния Калигулы. Вернее будет понимать смысл этой фразы так, что при Гае Калигуле над Пилатом возникла столь сильная угроза со стороны принцепса, что он предпочел покончить с собой. Явление – для Рима того времени не уникальное, как мы чуть дальше покажем. Наложить на себя руки считалось более достойным, нежели попасть в плен или сесть на скамью подсудимых. Немало таких случаев, когда перед расправой противнику предоставлялся шанс выйти из ситуации именно таким образом. С одной стороны – здесь можно усматривать нежелание брать на себя вину в прямом убийстве, поэтому, мол, жертве даётся случай самой уйти из жизни. С другой же стороны – как бы это смешно ни звучало – можно усмотреть и некоторое расположение к жертве. Ведь предстать перед судом – это значило быть опозоренным перед соотечественниками. А значит – жертве давали таким образом шанс уйти от такого бесчестия. Светоний описывает, что Нерон даже после бегства из Рима не осмелился на самоубийство до тех пор, пока не получил известия о том, что Сенат объявил его врагом государства и приговорил его к соответствующей позорной казни.

В «Римской истории» Аппиана приводятся последние слова наложившего на себя руки Митридата Евпатора. «Большую поддержку и помощь твоя рука оказывала мне в делах войны, но самая большая мне будет помощь, если ты теперь прикончишь мою жизнь; ведь мне грозит быть проведенным в торжественном шествии триумфа, мне, бывшему столь долгое время самодержавным царем этой страны, я не могу умереть от яда вследствие глупых моих предохранительных мер при помощи других ядов. Самого же страшного и столь обычного в жизни царей яда — неверности войска, детей и друзей — я не предвидел, я, который предвидел все яды при принятии пищи и от них сумел уберечься». Обратите внимание, чего опасается бывший понтийский самодержец: не того, что будет убит, а того, что с позором будет проведен в триумфальном шествии. Даже если эти слова являются «вольным пересказом» самого Аппиана, то и в этом случае они хорошо показывают, что было страшнее для людей того времени.

То же самое мы наблюдаем в приводимых словах причитающей над трупом Антония Клеопатры (Плутарх, жизнеописание Антония): «О, мой Антоний, еще так недавно я погребала тебя свободною, а сегодня творю возлияние руками пленницы, которую зорко стерегут, чтобы плачем и ударами в грудь она не причинила вреда этому телу рабы, сберегаемой для триумфа над тобою! Не жди иных почестей, иных возлияний – это последние, какие приносит тебе Клеопатра. При жизни нас не смогло разлучить ничто, но в смерти нам грозит опасность обменяться местами, ибо ты, римлянин, покоишься здесь, а я, злосчастная, лягу в землю Италии и чрез это – но только чрез это одно! – приобщусь к твоему отечеству. Однако ж, если хоть один из тамошних богов владеет силою и могуществом (ибо наши, египетские боги, от нас отвернулись) – не выдавай свою супругу живою, не допусти, чтобы во мне триумфатор повел за своею колесницею тебя, но укрой, схорони меня здесь, рядом с собою: ведь изо всех неисчислимых бедствий, выпавших на мою долю, не было горше и тяжелее, чем этот короткий срок, что я живу без тебя». Далее Плутарх пишет, что Октавиан приказал похоронить её вместе с Антонием – причем, устроить именно почетные похороны. Достойно внимания и то, что изображения Антония были убраны – изображения же Клеопатры остались нетронутым благодаря тому, что за это Октавиану заплатили 2000 талантов. При всех меркантильных подробностях это довольно показательно, что чужеземке, которую ненавидели за то, что её прочат в правительницы Рима (дело тогда просто немыслимое!), была оказана большая честь, нежели коренному римлянину Антонию. Если же она осталась бы жива, её участь никаких сомнений не вызывает. А проведение в триумфальном шествии означало бы несмываемый позор её имени и её роду.

«Всё это хорошо, - можете сказать вы, - но ведь Понтий Пилат вовсе не был внешним врагом Рима: даже наоборот – он был чиновником, верно служащим своему государству. При чем же здесь Клеопатра с Митридатом?». Да, собственно говоря, мало при чем: они – просто иллюстрации того, что страшило иных людей намного больше смерти.

О таком конце жизни Пилата говорится обычно либо ничего, либо невнятно. Ссылаются на апокрифы (основные из них мы тут рассматривали), но достоверность их свидетельств, очевидно, нулевая. Много умозаключений в христианском стиле – вроде «всех распинавших Христа постигала страшная смерть». А серьезного – ничего. Разве что, может, стоило б повнимательней отнестись к постоянному упоминанию Галлии (тело Пилата бросают в Родан-реку). Насчет того, что после возвращения в Рим Пилат получил назначение (или поселился) в Галлии говорит много авторов, но источниками являются те же самые апокрифы. Насколько им можно верить – мы уже показывали. А вот из раннехристианских авторов никто о Галлии ничего не говорит.

Мовсес Хоренаци, средневековый армянский историк, рассказывает, например, что в Галлии на рудниках окончил свои дни Лициний (который в начале 4 века был соправителем Константина Великого). За неимением других источников, может, мы бы так и считали. Но намного достоверней известно, что Лициний окончил свою жизнь не на рудниках в Галлии, а проживая на положении частного лица в городе Фессалониках, на другом конце Европы. Кстати, этого персонажа мы тоже в апокрифах видели (повелитель Востока, якобы истреблявший иудеев). Авторы этих божественных сказаний часто на изумление безбожно смешивали факты и времена, в которые эти факты происходили. Можно указать, откуда ещё могла взяться Галлия в этом апокрифе. В эту провинцию был сослан Ирод Антипа, сын Ирода Великого, один из иудейских тетрархов.

О факте его самоубийства известно куда достоверней, чем о месте его проживания в последние времена жизни. Какой бы карой ни объяснять такую смерть – сам факт упоминается в более серьезных источниках, нежели сказания явно средневекового происхождения. Нигде из доступной мне литературы не объясняется – почему бывший иудейский наместник ВЫНУЖДЕН был покончить с собой? Церковники отговариваются Божьей карой (впрочем, другого объяснения они не дали бы даже, если б знали истину). Атеистически настроенные авторы повторяют слова источников, не делая из них далеко идущих выводов (и недалеко идущих тоже стараются не делать). В результате никакой ясности в вопрос по сути не внесено, хотя бы и на возможностном уровне.

Давайте призадумаемся: в каких обстоятельств человек может покончить с собой? Или конкретнее: в каких обстоятельствах это мог сделать Пилат? Трактовать выражение «впал в беды» в смысле «обеднел, впал в нищету» не приходится. В Рим Пилат наверняка вернулся, имея за душой неплохие средства. Как бы он верно ни служил своей стране – вряд ли можно представить его чиновником, не бравшим взятки. А это же до каких пределов должна дойти нищета, чтобы человек решился покончить жизнь самоубийством!

По приезде в Рим он оказался настолько отторженным всеми и вся, что не смог перенести постигшего его одиночества среди людей? И такое возможно. Но – опять же – неужели человек, десять лет управлявший провинцией, очень беспокойной провинцией не умел элементарно вызвать к себе уважения, наладить отношения с окружающими? Для начала ведь надо было попасть на такой пост – руководить одной из «горячих точек» империи, а в такие места кого попало не суют, какое бы дурное правительство ни было.

Ещё один возможный мотив – какие-нибудь семейные проблемы… Возможно, возможно. Но не будем блуждать в тех вопросах, где всё – абсолютные потемки. Будем пользоваться той информацией, которую мы можем вывести из написанного. А она (по крайней мере – у Орозия) недвусмысленна: смерть Пилата каким-то образом связывается с Гаем Калигулой.

О последнем сведений не так уж много. И, видимо, нам ещё придется рассмотреть личность этого принцепса поподробней, поэтому не будем останавливаться на нем сейчас. Те примеры, которые мы сейчас приведем, относятся ко времени на 20-25 лет позже – ко времени правления принцепса Нерона. О нём у нас сведений побольше – благо, сохранились соответствующие книги Тацита. Среди всех подробностей в этих книгах содержатся и сведения о происходивших в его время самоубийствах в связи с мнимыми или реальными заговорами против Нерона.

Эти случаи необходимо рассмотреть хотя бы потому, что они аналогичны тому, что – по-видимому – происходило и при Калигуле. Что могло заставлять правителей доводить своих подчиненных (и часто – ближайших подчиненных) до самоубийства? Ответы могут быть различные: богатство, талант, соперничество, чересчур красивая жена, слишком большая популярность в народе… Всё это, безусловно, верно. Но одно «однако»…

Возьмем вещи практически общеизвестные. Нерон – правитель, которому приписывается множество беззаконий и все смертные грехи на свете принуждает к самоубийству философа-Сенеку. Вот – тот объем информации, который известен не искушенному в вопросе читателю. Как при таком объеме известной информации мы должны объяснить тот факт, что правитель принуждает философа к самоубийству? На ум так и просится вывод о том, что правитель наверняка позавидовал таланту философа или поступить так его заставили какие-то правдивые речи, или… или, черт его знает, не понравился чем-то. Последнее, пожалуй, наиболее близко к истине, хотя напрашивается при минимальных затратах мозговой энергии. Вы не замечаете логического разрыва в высказывании «Нерон принудил Сенеку покончить с собой из-за того, что тот имел больший талант к философии, нежели Нерон». Дескать, позавидовал… Или «Нерон принудил Сенеку вскрыть вены из-за правдивых речей»? Ведь философ представляется нам обычно человеком, самостоятельно мыслящим – или, по крайней мере, человеком, умеющим осмысливать наблюдаемые им вещи. А если самостоятельно мыслит – значит, выражается соответственно, режет правду-матку в глаза…

И не столь редко подобные мотивировки принимаются как удовлетворительные. Потому что может и не знать читатель, вооруженный только знаниями, почерпнутыми из популярных изданий и учебников, что философский талант Сенеки Нерон ценил, а также самого его ценил как своего учителя. А уж правдивые речи сей философ не стал бы говорить по той простой причине, что слишком много собственного «грязного белья» пришлось бы вынести в свет. Как-никак – не только философом был он, но и одним из влиятельнейших людей страны в те времена.

Суть упомянутого логического разрыва заключается в одной элементарно простой вещи. Власть не преследует богатых, если может применить в свою пользу их деньги; власть не преследует талантливых, если может применить в свою пользу их талант; ни один деспот не станет преследовать приближенного из-за красивой жены, если может спокойно ходить в её спальню, когда ему заблагорассудится. Преследуют, замалчивают, уничтожают – не талантливых, не богатых, не имеющих красивых жен, а ИНАКОМЫСЛЯЩИХ (причем – не обязательно в том смысле этого слова, который мы обычно понимаем). Почему в знаменитом библейском эпизоде Давид обрекает на смерть мужа Вирсавы Урию? Не потому, что является тираном и умалишенным садистом или параноиком – из-за понравившейся женщины, к которой он не может войти, пока жив её муж. Если бы он не был царь, может, между ними разыгрался бы сюжет типа нашего анекдотического «мужа в командировке» - но здесь не тот случай. В данном случае Урия является мешающим, то есть – «инакомыслящим». Почему, как нам это известно из истории, московские цари несколько столетий упорно проводили меры против вотчинников? Не потому что они были богаче, а потому, что каждый вотчинник, сидевший «царьком» в своем уделе, был неподконтролен для государства, управляемого царем – то есть, фактически являлся «инакомыслящим». Или – сравнительно недавний пример возьмем. Александра Галича в 70-х фактически лишают в СССР средств к существованию и вынуждают уехать из страны. В скольких публикациях так и лучилась мысль, что всё это с ним происходило якобы из «антисоветских» песен. При всём уважении к его таланту поэта просто невозможно указать в его песнях и стихах, что не известно было бы никому в те времена. О сталинских лагерях? Но в те времена прошло только десять-пятнадцать лет после смерти Сталина и реабилитации «жертв культа личности» - и было таких не единицы. И, кроме Галича, никто ничего не помнил и никто никому ничего не рассказывал? О закрытых распределителях для чиновников? Опять же, об этом пусть не все – но многие – знали. Уникального ничего и в подобных новостях не было. Да и только из-за песен стоило ли доводить его до высылки из страны? Думается, было какое-то «неизвестное», из-за чего опасались его присутствия в стране: и «неизвестное» это – далеко не в песнях и стихах, пусть резких и изобличительных, но всё-таки не говоривших ничего нового…

Итак, сформулируем кратко: власть всегда уничтожает только инакомыслие, и ничего, кроме инакомыслия. Другое дело, что слово «инакомыслие» нужно понимать в более широком смысле, нежели общепринятый.

Продолжим дальше. Есть А – правитель, представитель власти; Б – подчиненный, который подлежит уничтожению за это самое инакомыслие. Когда А начинает бурно проводить в жизнь свои замыслы относительно Б, говорят обычно о «беззакониях», «преступлениях» и тому подобных вещах. Это ещё одно из мифологических объяснений, назначение которых – манипулировать сознанием читателя или слушателя и заставить его принять наше мнение по отношению к описываемому человеку. В чем же состоит этот «миф о беззакониях»?

Рассмотрим некоторые из приведенных уже примеров. Начнем с «богодухновенного» повествования о «царе Давиде и всей кротости его». Представьте картину: подходит царь Давид к Урии с кинжалом в руке, при народе, пронзает соперника, и кричит: «Вы видите?! Я убил того придурка, из-за которого я не мог овладеть его женой Вирсавой!». Абсурдно? Абсолютно! Это понимаем мы; понимал это и сам Давид. Что же он делает? Он просто во время военных действий посылает Урию в то место, где тот наверняка должен был погибнуть. Так оно и случилось. Имел право отдать такой приказ Давид? Да, имел. Имел право Урия не послушаться приказа царя? Нет, не имел. Имел право Давид жениться на вдове погибшего Урии? Да, имел. Есть дальнейшие вопросы?

Мог ли московский царь открыто объявить, что отныне хана всем вотчинникам, поскольку царю нет никакой возможности контролировать их имущество и доходы, а также невозможно использовать всё это в случае надобности? Конечно, нет. Зато был другой путь: менее моральный, но более действенный. Обвинить в измене, в заговоре, во вредительстве каком-нибудь. Или – переселяют вотчинника, скажем, из родной Твери куда-нибудь на юг страны, под Тулу. Неужели царь возьмет так и брякнет: дескать, переселяем мы тебя, чтоб не шибко «врастал корнями» в родную землю? Согласитесь, неосмотрительно получается, неаккуратно. Можно же предподнести дело и так. Ты – вотчинник, владеешь своим имуществом, земля у тебя своя, люди свои. Но чтобы и царю-батюшке от твоей самостоятельности было жить хорошо, езжай-ка ты, друг, на южную границу, где можешь службу добрую сослужить. Когда-никогда татар крымских прижучить, если безобразничать начнут; да и земли там ещё неосвоенные – паши, сей, что хочешь – то и делай, только службу свою выполняй. Есть в таком объяснении что-либо абсурдное? Вроде бы нет, всё на месте, всё логично.

Или – вот такой пример, просто поражающий простотой и гениальностью мысли. Когда проводились репрессии против христиан при Диоклетиане, был издан эдикт, согласно которому все судебные дела разбирались только после того, как истец приносил жертву языческим богам и императору. Обратите внимание: пункт – самого ненавязчивого содержания: что называется – «простая формальность». Однако, у этой простой формальности было весьма непростое «второе дно». Представим себе: забираются в дом какого-нибудь христианина грабители и выносят всё ценное. Что тому делать: самосудом заниматься? Конечно же, идти в суд. Но для того, чтобы дело приняли к рассмотрению, необходимо принести жертву. Вроде бы – и малость. Но за такую малость церковь могла объявить «нестойким», отрекшимся: могли из общины исключить. На кого-то, естественно, действовало. А если не действовало? Оцените последствия! Такого христианина могли безнаказанно ограбить, изнасиловать, убить, отнять дом. Но есть ли в данном случае беззаконие? Ни-ка-ко-го! Эдикт императора – есть закон, а эдикт гласит, что дела рассматриваются лишь после того, как принесены соответствующие жертвоприношения. То есть – власть, не принимая жалобу пострадавшего к рассмотрению, действует как раз-таки по закону. Фактически беззаконие творит не власть, а тот, от кого пострадал несостоявшийся истец. Надо наказать преступника – хорошо, подавайте жалобу, поймаем и накажем. Но…

Иными словами: беззаконие никогда не возникнет, где оно не может получить законного объяснения.

В консульство Гая Светония и Лукция Телезин Антистий Созиан, который, как я сказал, за сочинение поносящих Нерона стихов был отправлен в изгнание, прослышав о том, в каком почете доносчики и как скор принцепс на казни, наделенный беспокойной душою и ради достижения своих целей хватавшийся за любую возможность, сближается в силу общности участи с сосланным в то же место, что и он, Памменом, слывшим знатоком искусства халдеев и вследствие этого связанным со многими дружбой, полагая, что не без причины к нему постоянно прибывают и совещаются с ним гонцы, и зная к тому же, что Публий Антей ежегодно выдает ему денежное пособие. Был он осведомлен и о том, что Нерон ненавидит Антея за его преданность памяти Агриппины, что богатства Антея достаточны, чтобы пробудить его алчность, которая была причиною гибели многих. И вот, перехватив присланное Антеем письмо, выкрав хранившийся у Паммена гороскоп Антея с предсказанием его жребия и завладев, кроме того, его же запискою о рождении и жизни Остория Скапулы, он пишет принцепсу, что доставит ему важные и касающиеся его безопасности сведения, если его возвратят на короткое время из ссылки: ведь Антей и Осторий посягают на верховную власть и допытываются узнать, какая судьба уготована им и Цезарю. Немедленно были снаряжены либурны, и Созиана спешно привезли в Рим. Как только распространилась весть о его доносе, Антея и Остория стали считать скорее осужденными, чем обвиняемыми, и дело дошло до того, что никто не пожелал бы приложить к завещанию Антея свою печать, если бы не воспринятые как повеление слова Тигеллина, незадолго пред тем напомнившего Антею, что ему не следует мешкать со своими последними распоряжениями. И тот, приняв яд и томясь его слишком медленным действием, ускорил наступление смерти, вскрыв себе вены.

Обвинение из цитаты ясно как день: «… посягают на верховную власть…». Кроме этого, автор оговаривает, что Нерона привлекали богатства Антея. И более того – Нерон ненавидит Антея за то, что он остается преданным памяти матери принцепса Агриппины. За одну только преданность, как мы понимаем, Антей не может быть осужден. За одно только наличие у того богатства – тоже. Хотя, кто знает, если бы не эти два обстоятельства – не покончил бы с собой Публий Антей, и жил бы себе спокойно дальше. А тут ссыльный Созиан подсказывает принцепсу стопроцентный повод покарать возможного противника и плюс ко всему – пополнить свою казну. Заговор против верховной власти – разве не такой уж стопроцентный повод для расправы? И, ставший опальным, Антей прекрасно понимал это. Может, и в самом деле какие-то сведения имелись у доносчика, а может – сами сведения были полуправдой, но обстоятельства такие, что никак не оправдаешься. Но итог мы видим: обвиненный в заговоре Антей (его, - говорит автор, - окружающие считали даже осужденным) принимает яд и вскрывает себе вены. Второй, упоминающийся заговорщик – Осторий поступил с собой точно таким же образом:

15. Осторий находился тогда в дальнем поместье, на границе с лигурами, и туда был послан центурион с поручением принудить его к незамедлительной смерти. Такая торопливость была вызвана тем, что, овеянный громкой боевой славою и заслужив в Британии гражданский венок, он своей огромной телесною силой и искусством, с которым владел оружием, устрашал Нерона, и без того находившегося в постоянной тревоге, а после недавнего раскрытия заговора особенно опасавшегося возможного нападения. Итак, преградив выходы из виллы Остория, центурион передает ему приказание императора. И Осторий обратил против себя ту самую доблесть, которую столь часто выказывал в битвах с врагами. Но так как из надрезанных вен вытекало малое количество крови, он воспользовался рукою раба, но лишь для того, чтобы тот недвижно держал перед собою кинжал, и, ухватив его крепко за правую руку, приник горлом к кинжалу и поразил себя насмерть.

Здесь несколько неясны некоторые мелочи. Центурион «передает» (по выражению автора) Осторий приказ принцепса. И что дальше? Не препятствует ему совершить самоубийство? Да, не препятствует – никакого парадокса. Может, с точки зрения окружающих Осторий уже труп, но с точки зрения закона – он ещё не на скамье подсудимых: ему только передали приказ – скорее всего, явиться в Рим для предъявления и рассмотрения обвинения. То есть, Осторий пока что свободный человек и волен распоряжаться своей жизнью, что он и сделал.

17. В течение нескольких дней погибли один за другим Анней Мела, Аниций Цериал, Руфрий Криспин и Гай Петроний , Мела и Криспин — римские всадники в сенаторском достоинстве. Криспин, бывший в прошлом префектом преторианских когорт, потом удостоенный консульских знаков отличия и по обвинению в причастности к заговору незадолго пред тем сосланный на остров Сардинию, получив известие, что ему велено умереть, покончил самоубийством. Мела, происходивший от тех же родителей, что и Галлион с Сенекой, движимый нелепым тщеславием, воздержался от соискания высших государственных должностей, чтобы, оставаясь во всадническом сословии, сравняться могуществом и влиянием с теми, кто был облечен консульским саном. К тому же он находил, что кратчайший путь к обогащению — это заведование имуществом принцепса в качестве его прокуратора. Он же был отцом Аннея Лукана, что также немало способствовало обретению им известности. По умерщвлении сына он настойчиво изыскивал способы завладеть его состоянием, чем навлек на себя обвинение со стороны Фабия Романа, одного из ближайших друзей Лукана. И вот измышляется, что и отец, и сын в равной мере были связаны с заговорщиками, и в доказательство этого подделывается письмо Лукана. Ознакомившись с ним, Нерон повелел отнести его Меле, на богатство которого взирал с вожделением. И Мела вскрыл себе вены, что было в то время самой легкой дорогою к смерти; в оставленном им завещании он отказал крупные суммы Тигеллину и его зятю Коссуциану Капитону, с тем чтобы сохранить за наследниками все остальное. Передают, что в своем завещании он, как бы жалуясь на несправедливость вынесенного ему приговора, также указывал, что, тогда как он умирает, не зная за собою вины, Руфрий Криспин и Аниций Цериал, заклятые враги принцепса, по-прежнему наслаждаются жизнью. Считали, что он написал это о Криспине, так как тот был уже мертв, а о Цериале — чтобы его умертвили. И действительно, немного спустя Цериал сам пресек свои дни, оставив по себе меньшее сожаление, чем остальные, ибо еще не изгладилось в памяти, что он выдал заговор, составленный против Гая Цезаря

Здесь нас интересует, во-первых, высказывание автора о том, что Криспину было ВЕЛЕНО умереть. Во-вторых: всё тот же мотив, принцепс не прочь прибрать к рукам состояние Мелы и Лукана. Но просто так, из-за одного наличия богатства он не может убрать собственников. Нужно что-то более обоснованное: а какое ещё обвинение более убийственно, нежели обвинение в заговоре? И вот – подделывается луканово письмо и в таком виде предоставляется Нерону. Принцепс приказывает отнести это письмо Меле (заметим, тот ещё свободный человек с точки зрения закона) – это был, разумеется, ненавязчивый намек. И Мела оказался понятливым, этот намёк прекрасно понял, составил завещание и добровольно покинул сей мир.

18. О Гае Петронии подобает рассказать немного подробнее. Дни он отдавал сну, ночи — выполнению светских обязанностей и удовольствиям жизни. И если других вознесло к славе усердие, то его — праздность. И все же его не считали распутником и расточителем, каковы в большинстве проживающие наследственное достояние, но видели в нем знатока роскоши. Его слова и поступки воспринимались как свидетельство присущего ему простодушия, и чем непринужденнее они были и чем явственней проступала в них какая-то особого рода небрежность, тем благосклоннее к ним относились. Впрочем, и как проконсул Вифинии, и позднее, будучи консулом, он выказал себя достаточно деятельным и способным справляться с возложенными на него поручениями. Возвратившись к порочной жизни или, быть может, лишь притворно предаваясь порокам, он был принят в тесный круг наиболее доверенных приближенных Нерона и сделался в нем законодателем изящного вкуса, так что Нерон стал считать приятным и исполненным пленительной роскоши только то, что было одобрено Петронием. Это вызвало в Тигеллине зависть, и он возненавидел его как своего соперника, и притом такого, который в науке наслаждений сильнее его. И вот Тигеллин обращается к жестокости принцепса, перед которою отступали все прочие его страсти, и вменяет в вину Петронию дружбу со Сцевином. Донос об этом поступает от подкупленного тем же Тигеллином раба Петрония; большую часть его челяди бросают в темницу, и он лишается возможности защищаться.
19. Случилось, что в эти самые дни Нерон отбыл в Кампанию; отправился туда и Петроний, но был остановлен в Кумах. И он не стал длить часы страха или надежды. Вместе с тем, расставаясь с жизнью, он не торопился ее оборвать и, вскрыв себе вены, то, сообразно своему желанию, перевязывал их, то снимал повязки; разговаривая с друзьями, он не касался важных предметов и избегал всего, чем мог бы способствовать прославлению непоколебимости своего духа. И от друзей он также не слышал рассуждений о бессмертии души и мнений философов, но они пели ему шутливые песни и читали легкомысленные стихи. Иных из рабов он оделил своими щедротами, некоторых — плетьми. Затем он пообедал и погрузился в сон, дабы его конец, будучи вынужденным, уподобился естественной смерти. Даже в завещании в отличие от большинства осужденных он не льстил ни Нерону, ни Тигеллину, ни кому другому из власть имущих, но описал безобразные оргии принцепса, назвав поименно участвующих в них распутников и распутниц и отметив новшества, вносимые ими в каждый вид блуда, и, приложив печать, отправил его Нерону. Свой перстень с печатью он сломал, чтобы ее нельзя было использовать в злонамеренных целях.

И опять всё тот же сценарий. На Петрония поступает донос; делается так, чтобы он не имел возможности защищаться. Петроний едет в Кампанию для дачи необходимых объяснений, но по пути его останваливают. Автор не говорит, какие конкретные действия надо вкладывать в это «остановлен», но – видимо – это тоже был тонкий намек принцепса. И Петроний – человек сообразительный – понимает, что от него требуется. Была ли у него возможность оправдаться – автор ни словом не обмолвился. По-видимому, обвинения всё же были слишком тяжелые…Мотив и в этом случае нам ясен: зависть приближенного принцепса – Тигеллина.

Итак. В этих, доступных нам, примерах, в мелочах обстоятельства разные: сценарий же – в общем, один и тот же.

Однако, какое же у этих отвлеченных рассуждений может быть отношение к Пилату? Сдается, что прямое. Человек, управлявший целой провинцией – это не иголка в стоге сена. просто так, бесследно затеряться по возвращении в Рим он не мог. Несомненно, он должен был представить отчет, что им сделано, почему Вителлий его отправил в Рим. Как человек, по своей должности хорошо знакомый с делами управлявшейся им провинции, мог для кого представлять источник информации. То есть – в любом случае, «засветился» у своего начальства и, по-видимому, получил какую-нибудь новую должность. В любом случае он был, что называется, «на виду». И в такой добродетели, как бедность, нашего бывшего наместника тоже обвинять не приходится. Об этом мы уже говорили. И после этого разве мы не вправе предположить, что и в случае с Пилатом «сценарий» самоубийства был точно таким же?

Тем более – как сообщает комментатор одного места из тацитовых «Анналов», цитировавшихся выше: только в 40 году было раскрыто ЧЕТЫРЕ ЗАГОВОРА против принцепса Гая Калигулы!