Рассматриваемая здесь тема далеко не нова для читателя. Даже наоборот.

На тему происхождения евангельских текстов существует много литературы как церковной, так и исторической. В плане датировок их написания, последовательности и других подробностей мы ничего нового сказать не сможем. Читатель может обратиться к более квалифицированной литературе и прочитать то, что его на этот счет интересует.

Исходной точкой для этого исследования евангельских текстов является то, что все четыре повествования о проповедях и казни Назарянина рассказывают нам об одних и тех же событиях как бы с точки зрения четырех разных «очевидцев». По крайней мере, первоначальная идея объединения четырех этих рассказов видится именно такой. Наличие такого количества свидетельств должно было служить неопровержимым доказательством достоверности событий, которые описывались в этих книгах. Сами новозаветные книги преподносились верующим как записки непосредственных очевидцев и участников этих событий – и долгое время истинность этих утверждений не оспаривалась даже историками, хотя странности и несуразицы этих книг в большинстве своем были подмечены с самого начала христианскими же писателями.

На самом же деле никто из четырех авторов непосредственным свидетелем жизни и смерти Назарянина не был. Это видно из многочисленных моментов, где писатели показывают элементарное незнание географии Палестины и условий жизни местного населения и иных подробностей. Все эти ошибки, умолчания и ляпы либо пытались как-то замаскировать, мотивируя их несущественность тем, что все четыре текста должны в действительности восприниматься как одно цельное описание – просто с четырех разных сторон. Другие на основании этих ошибок ставили под сомнение и даже категорически отвергали само существование евангельских персонажей. Места в книгах древних писателей, где эти персонажи упоминались, объявлялись результатами более поздних вставок и редакций. Долгое время такой вставкой считался фрагмент флавиевых «Древностей».

Однако, являясь крайностями, ни та, ни другая точка зрения истины не дает. Если в событиях после крещения Иисуса Иоанном Крестителем можно найти хотя бы видимость согласованности и с горем пополам совместить все четыре рассказа, то что касается рассказов о детстве Иисуса – совершенно очевидно, что оба автора писали практически «из головы», ни на каких реальных фактах не основываясь. Такое беспримерное преступление, как тотальное избиение младенцев в районе Вифлеема, о котором рассказывает Матфей, остается совершенно никак не упомянутым у Луки – тот даже намеком не касается этого массового истребления, хотя сам по себе такой эпизод достоин описания. У последнего, напротив, Иисус с семьей спокойно проживает с самого рождения в родных краях и даже каждый год ездит с родителями в Иерусалим на Пасху. Различаются данные в началах Евангелий родословные Иисуса. И хотя объяснение этих различий особенностями еврейских браков можно считать удовлетворительным, но присутствие их ясно показывает, что одной установленной родословной никто дать не мог. Матфей начинает перечисление предков от Авраама, Лука – с самого начала, от Адама . Начиная от Авраама и заканчивая Давидом перечисление идет одинаково, дальше же начинаются расхождения: Лука ведет род Назарянина через Нафана, Матфей – через Соломона. Если те, кто сводил все евангельские книги воедино, не озаботился устранение такой разноголосицы – получается, что особой важности конкретные имена предков не имели. Собственно говоря, цели евангелистов состояли в том, чтоб доказать, что Назарянин так или иначе является прямым потомком Давида, а через какого потомка вести конкретную родословную линию – это уже кому как больше подходило.

Абсолютную же вымышленность описанного Евангелиями мешает утверждать то, что все четыре книги несмотря на все различия и противоречия, тем не менее, имеют и очевидные общности. Это – рассказ о смерти Назарянина в Иерусалиме во время правления в Иудее Понтия Пилата. Об этих же, основных сходствах, нам – как мы уже видели – рассказывают не только новозаветные книги, но и иудей Флавий, взгляды которого явно не могли быть христианскими. Отношение к «Флавиеву свидетельству» различное. Но основная точка зрения состоит всё-таки в том, что подобный фрагмент действительно был в оригинале. Другое дело, что когда труды Флавия переписывали христианские переписчики, происходило вольное редактирование этого фрагмента. В результате чего она и обрела известный нам вид. И в самом деле – трудно поверить, чтобы тот же Флавий, при таких восторженных отзывах о мудрости и чудесах Иисуса, не уделил ему места больше, чем это есть в книге. Таким образом, если рассказы о всевозможных чудесах, якобы совершенных во время путешествий Иисуса по Иудее, рассказы о рождении его и детстве можно смело относить к разряду придуманных или заимствованных, то описание казни в Иерусалиме, скорее всего, отражает событие, которое имело место в действительности. Именно в этих фрагментах совершенно не случается никаких чудес и авторы максимально сходятся друг с другом в описаниях.

Что лежит в основе известных нам рассказов – теперь не установить. Основывались ли они на рассказах каких-то учеников распятого, или на свидетельствах посторонних людей? В любом случае, такие источники у авторов евангелий были: и разлады в описаниях отчасти можно свести к тому, что это были либо не изобилующие подробностями устные рассказы, либо существовал какой-то краткий письменный источник, содержание которого потом по мере таланта, возможностей и необходимости использовали авторы евангельских текстов. По логике вещей, надо полагать, это были всё-таки устные предания, которые стали записывать уже в период возникновения собственно христианства – лет через 30-40 после описываемых событий.

Если подходить к Евангелиям, как к описаниям совершенно вымышленных событий, становится неясно: почему был выбран именно этот случай? Объяснять это тем, какой жестокой казнью являлось распятие на кресте – нелогично, хотя бы потому, что Иудея была местом, где постоянно происходили какие-то мятежи и волнения: а соответственно, такие казни происходили время от времени. Примеры тому приводит историк Флавий.

Распятие применялось к мятежникам. Это было бы вполне убедительно – объяснить такую популярность Назарянина его вкладом в борьбу палестинского народа против римского владычества. Но и это объяснение очень неубедительно – по крайней мере, весомых подтверждений тому нет ни в Евангелиях, ни у древних авторов. Славянский перевод «Иудейской войны» содержит информацию, что Назарянину было предложено участие в заговоре – но он отказался от этого. Донини в своей книге «У истоков христианства» высказывает такое мнение, что информация, содержащаяся в этом отрывке, более близка к той, что содержалась в оригинале. Ну что ж, не будем спорить – тем более, что для нас становятся более существенными другие вопросы. Если Назарянин действительно был активным участником антиримского движения, то почему об этом молчит «западная» версия «Иудейских древностей»? Почему имя Назарянина «всплывает» только через тридцать – сорок лет, и начинает приобретать религиозный имидж? В конце концов, чем тогда объяснить неприязненное отношение самих палестинских евреев к христианству? Таким образом, нет необходимости в каких-либо опровержениях. Пусть так – пусть и в самом деле предложили ему возглавить мятеж, а Назарянин отказался от этой затеи с явно сомнительными перспективами. В этом случае - значит, он не был среди евреев таким уж «первым попавшимся», если предложили такое дело. А то, что отказался – так мы позже увидим, что антиримская деятельность Назарянина и вовсе не интересовала.

Распятие применялось к беглым рабам. Но в Римской империи таких были миллионы – чем же отличился именно этот? Да и сами евангельские рассказы позволяют напрочь отбросить эту версию, хотя бы из-за того, что с самого начала Пилат говорит о том, что не видит в Назарянине вины: мог бы наместник сказать такое по отношению к беглому рабу?

Если признать, что единственной деятельностью Назарянина была религиозная – то факт распятия вообще кажется бессмысленным. Подобных ему «пророков» и «мессий» в Иудее того времени было множество: то есть – и в этой версии что-то не вяжется. Окончательную версию, впрочем, оставим на потом. Мы лишь забежим вперед и скажем о том, что «пророка» такого направления, в каком проповедовал Назарянин, распинать – и вообще казнить – было глупо с точки зрения политики.

В целом, взгляд на повествовательную часть Евангелий такой. События в Иерусалиме действительно имели место, хотя в описаниях и тут есть свои приукрашивания, умолчания… Но, несмотря на них, рассказ опирался на некие источники. И общие для рассказов детали изложения, скорее всего, в этот источник входили. Остальные же части добавлялись по мере редактирования изначальных текстов.

Второй общностью почти всех евангелий служат высказывания, приписываемые Назарянину. В повествованиях Матфея, Марка и Луки множество повторяющихся фраз, но употребленных в различных последовательностях и ситуациях. Например, немало высказываний известной «Нагорной проповеди» Евангелия от Матфея повторяются в Евангелии от Луки, но в последнем они оказываются разбросанными по всему тексту. Даже там, где в трех синоптических евангелиях описывается одна и та же ситуация, высказывания Иисуса оказываются различными, и часть таких «блоков» оказывается практически идентичной высказываниям из других рассказов, где они опять же встречаются уже в другом порядке и в других случаях.

Видимо, описываемые в новозаветных книгах всевозможные чудеса служили наглядным оформлением этих высказываний и свидетельством того, что та или иная фраза была сказана Иисусом не просто так, а по какому-либо конкретному поводу. Часть речений представляют собой предсказания, призванные свидетельствовать о том, что Назарянин при жизни знал о том, какая ждет его смерть и как всё это произойдет. Часть – относится к близкому концу света; много и таких, в которых явно угадывается что-то вроде «кодекса» христианина: как должно поступать в том или ином случае.

Здесь напрашивается несколько вопросов. Во-первых, принадлежат ли записанные евангелистами речения именно тому человеку, который был распят в Иерусалиме? Во-вторых, не представляют сами эти высказывания нечто «многослойное»? Не совсем логично как-то выглядит та же «Нагорная проповедь», представляющая собой фактически правила поведения, в сочетании с высказываниями о том, что «ещё не вкусят некоторые из вас смерти, как придет Царствие Небесное». Такая «многослойность» речений явно видима уже в синоптических Евангелиях; Евангелие от Иоанна же – вообще отдельных от трех других рассказ: в нем практически не встречается тех фраз, которые связывают между собой повествования Матфея, Марка и Луки.

Иисусовы речения, встречающиеся в Новом Завете, можно разбить на две основные группы. Первая: это – установления, правила. «Не судите, да не судимы будете», «Кто женится на разведенной – прелюбодействует» и другие. Вторая – предсказания либо касательно судьбы самого Назарянина, либо насчет близкого наступления Царствия Небесного: «Опустивший со мною руку в блюдо, этот предаст меня»; «Истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Сына Человеческого, грядущего в Царствии Своем».

Первая, пожалуй, наиболее интересна. Много высказываний можно объединить в подгруппы вроде «Намеренное равно содеянному»; «Действие равно воздействию». Понять происхождение таких принципов позволяют фрагменты такого рода, встречающиеся в «Нагорной проповеди»: «ибо сказано… а я говорю вам». Речь идет о ссылке на существовавшие тогда официальные нормы иудейского вероучения и противопоставляемых им положениях нового учения. Если нормы иудаизма, как и многих других языческих культов, касались преимущественно внешней стороны жизни, то учение Назарянина представляло собой нечто новое, поскольку не отвергало уже существующие нормы, но дополняло и расширяло их истолкование и действие.

К грехам обычно относились те или иные поступки, совершенные явно. В учении Назарянина же грехом объявляется не только сам поступок, но даже и намерение такового. Человек, замышлявший убийство, но не совершивший его, по языческим нормам не нес никакой ответственности за этот, несовершенный, поступок. О нем мог вообще никто не знать, кроме самого человека. Как говорится – чего порой не подумаешь… Совсем иначе подходит к этому Назарянин. Уже сам факт намерения убийства, не совершенного впоследствии, приравнивается к самому убийству. Таким образом, человек несет ответственность за этот поступок в силу одного лишь невысказанного и не реализованного намерения.

Если в языческих религиях соблюдался принцип «Каждый несет ответственность и отвечает только за себя», то положения Назарянина обязывают человека нести ответственность и за других («Ибо какой мерой меряете – такой и вам будут мерить»). Приведенное в примере намерение совершить убийство у одного человека является не только его собственным грехом. Оно является причиной возникновения подобного намерения к убийству у какого-то другого человека. Соответственно, человек уже несет ответственность и отвечает не только за свои намерения и поступки, но так же и за намерения и поступки других людей.

Высказывания этого плана представляют собой несложную и довольно стройную систему, и представляют собой один «слой» новозаветных иисусовых речений.

Высказывания второго вида – предсказания – по-видимому, стали появляться уже в то время, когда формировалось понятие о божественности Иисуса и развивалось христианское учение. При трактовке его личности в качестве «сына Бога» вполне естественно смотрятся его высказывания относительно своей собственной судьбы. Рассказ о воскресении, видимо, тоже сформировался позднее – но так как все четыре евангелиста и тут в основных чертах сходятся, то можно предположить, что и он имеет под собой некоторую реальную основу. Хотя и явно далекую от религиозного «воскресения». Аналогичным примером может служить появление на Востоке «лже-Нерона» после смерти этого принцепса. Не исключено, что и тут – ситуация такого же типа. Мифы о вознесении не были чем-то невиданным в языческой мифологии – из иудейской достаточно вспомнить вознесение Еноха непонятно за какие заслуги. Так что умозаключение о том, что Назарянин после смерти вознесся на небо, а потом воскрес, не так уж абсурдно по меркам того времени.

Если же учесть, что культы всевозможных богов-«спасителей» тогда пользовались популярностью, неудивительно становится постепенное превращение рассказа о реальных событиях в рассказ, по сюжету очень напоминающий мифы такого рода. Следует заметить, что трактовка Иисуса как Спасителя в синоптических Евангелиях не прослеживается, зато становится очень заметной в более позднем по времени написания Иоанновом повествовании.

Замкнутостью жизни первых христианских общин вполне объясняется появление в Евангелиях высказывания, говорящие об отборе людей, достойных или не достойных войти в «Царствие Небесное». Как и любая секта, первые христианские общины воспринимали себя как «общества для избранных», в которые мог войти лишь тот, кто полностью принимал нормы и законы этого общества. В более поздних новозаветных книгах – посланиях апостолов – высказывания с таким смыслом также присутствуют, и даже в более явном виде. Ещё один вид высказываний, приведенных в новозаветных книгах, составляют те, в которых говорится о скором наступлении Царствия Небесного и втором пришествии Мессии. Это основоположение христианства могло возникнуть как параллельно с образом Назарянина как Христа-Спасителя, а могло присутствовать с самого начала. Учения такого рода встречаются, например, у ессеев. О некоторой несогласованности речений такого типа с системой Назарянина мы уже упоминали.

Итак, с одной стороны мы видим Назарянина – «реформатора» иудейского культа. Из положений созданной им системы прекрасно видно, что это – был человек, осознававший превращение религиозных обрядов в нечто бессмысленное и ставшее пустой формальностью. Человек, взявшийся за подобное «реформаторство», наверняка должен был знать законы своей религии на том же уровне, что и фарисеи с книжниками. Содержание таких «реформаторских» высказываний вовсе не является опровержением вероучения иудаизма в целом: оно направлено только против его реально существующих недостатков и пороков. Хотя в них и присутствует мотив противопоставленности фарисеям и книжникам, носителям официального культа, но – только с этой стороны.

С другой стороны, Назарянин предстает нам как представитель очередного из многочисленных культов того времени «спасителей» и «мессий». Ортодоксальное иудейское вероучение к культам такого типа отнести невозможно. Иудейские «пророки» имеют ценность лишь постольку, поскольку являются выразителями воли бога, помимо которого никакого высшего существа иудейская религия не признавала. И уж тем более никто из библейских пророков в силу принятых основоположений даже не претендовал на роль сына бога. В этом плане христианство (особенно в изложении речений у Иоанна) противопоставляется иудаизму в целом. Что неудивительно – практически с самого начала христианство не чувствовало себя ответвлением иудаизма, хотя имело в нем истоки. В возникновении идей Спасителя и сына Божьего явно видится не еврейская рука: для иудаизма подобные идеи просто немыслимы, в отличие, например, от эллинских культов, тоже имевших большое распространение и влияние в тогдашнем мире. В греческой мифологии, например, широко известно предание о вознесенном после мучительной смерти на небо Геракле или воскресшем Дионисе. Периодически повторяющиеся в ней же мотивы хождения живых людей в загробный мир (как, например, в легендах о Геракле или Орфее) показывают, что в эллинской культуре присутствовал взгляд на жизнь и смерть, как на нечто единое, связанное друг с другом. Поэтому как раз-таки здесь подобные сюжеты не смотрятся неожиданно, в отличие от библейского Еноха, которому, потому, собственно, и значения особого не придавали: хотя для ветхозаветных преданий случай просто уникальный.

К приверженцам эллинской культуры Назарянина уж никак не отнесешь. Даже в речениях он проявляет себя не как законодатель, а как исполнитель и реформатор именно иудейского закона. Поэтому источником взгляда на его личность как на провозвестника близкого Царствия Небесного и тем более – источником легенды о воскресении нельзя назвать ни его самого, ни еврейскую часть христианства.

Исходя из сказанного, можно допустить, что наиболее близкими к реальному Назарянину видятся речения первого типа («реформы», установления). Речения, касающиеся мессианства, второго пришествия и подобные им возникли, видимо, под влиянием не иудейских, а эллинских, культов.

По большому счету, затронутая тема – предмет отдельного исследования. Мы коснулись её лишь для того, чтобы показать предпосылки того, что будет говорится далее. Итак, эпизод с судом и казнью Назарянина, где персонажем является и римский чиновник Понтий Пилат – единственная часть Евангелий, о достоверности которой можно говорить уверенно.