РАССКАЗ О СМЕЩЕНИИ ПИЛАТА С ДОЛЖНОСТИ

Фрагмент из книги Флавия, где описывается смещение Пилата с должности прокуратора, мы уже приводили. Теперь, я думаю, самое время перечитать его ещё раз внимательно.

Также и самаряне не удержались от возмущения. Их смутил некий лживый человек, который легко во всем влиял на народ. Он побудил их собраться к нему на гору Гаризим, которую они считают особенно священною. Тут он стал уверять пришедших [отовсюду] самарян, что покажет им зарытые здесь священные сосуды Моисея.

Тут всё пока ясно. Явился к самарянам очередной шарлатан, каких тогда по Иудее множество ходило. Убедил народ собраться на священной горе: дескать, хочу показать священные чаши, которые я нашёл. Евреи, падкие на такие вещи, поддаются на эти убеждения и собираются идти с этим человеком на священную гору Гаризим. Слегка, правда, озадачивает применённый автором эпитет «лживый»

Самаряне вооружились, поверив этой басне, и расположились в деревушке Тирафане. Тут к ним примкнули новые пришельцы, чтобы возможно большею толпою подняться на гору.

Вот и вопросы появились. Интересно, зачем было вооружаться, если речь шла о том, что народ соберётся на этой горе, чтобы увидеть свои религиозные реликвии. Они боялись перемещаться безоружными по своей стране или это надо было ещё зачем-то? Этого нам автор не говорит – прямо не говорит…

Теперь давайте на миг задумаемся: будь вы на месте прокуратора, как бы вы в такой ситуации поступили? Вы узнаёте, что множество народа в вашей провинции зачем-то вооружаются и собираются в деревушке Тирафане. К ним постоянно приходят всё новые и новые люди (и, надо понимать, также вооружённые). Прокрутите эту ситуацию в голове раз-другой, а теперь скажите, что нелогичного сделал в данных условиях Пилат:

Однако Пилат предупредил это, выслав вперед отряды всадников и пехоты, которые, неожиданно напав на собравшихся в деревушке, часть из них перебили, а часть обратили в бегство. При этом они захватили также многих в плен, Пилат же распорядился казнить влиятельнейших и наиболее выдающихся из этих пленных и беглецов

Жестоко? Ещё бы! Но вы вспомните того же Флавия – случай с постройках водопровода. Пилат явно нарушает иудейские законы, забирая деньги на строительство из церковной кассы. Само собой, народ начинает возмущаться – и чем всё это заканчивается? Можно сказать, ничем. Для Пилата. А ведь было налицо посягательство на законы местного населения – если уж вышестоящие действительно так заботились об иудеях, как о том повествует Филон Александрийский, то где бы они нашли ещё более удобный случай вмешаться и покарать местного самодержца? Так нет же – ничего подобного! А тут такое….

Флавий умалчивает о том, оказывали ли какое-то сопротивление самаряне прокуратору или нет, но я думаю, что хотя бы слабые попытки сопротивления да были. Пусть даже сам тот шарлатан и не призывал к антиримскому мятежу – допустим, надо было подойти к реликвии во всём вооружении, чтобы совершить какие-то религиозные обряды… Но неужели же все, кто пришел в Тирафану, так буквально и поняли? Честно говоря, не верится совершенно.

Когда этим дело кончилось, представители верховного совета самарян явились к бывшему консулу Вителлию, который теперь был прокуратором сирийским, и стали обвинять Пилата в казни их погибших единоплеменников, говоря, что последние пошли в Тирафану вовсе не с целью отложиться от римлян, но для того, чтобы уйти от насилий Пилата.

Реакция самарян на этот устроенный Пилатом разгром вполне понятна. Им ясно, что с иудейскими властями им не договориться – они идут на поклон к властям Сирии. А вот то, как самаряне объяснили свои действия Вителлию, даже как-то шокирует. Только в начале фрагмента нам говорилось, что они собирались, дабы увидеть священные чаши Моисея – а теперь выясняется, что они хотят уйти от насилий Пилата! Впрочем, вряд ли эта несогласовка происходит из-за небрежности Флавия. Священные чаши – это был предлог собрать самарян в Тирафане; а последнее – это уже оправдание самарянами своих действий перед римской властью в лице наместника Сирии Вителлия. Куда, кстати, тот «почитатель реликвий» делся – Флавий опять же не говорит. Надо полагать, в визите к Вителлию он участия не принимал: то ли погиб, то ли убежал

Тогда Вителлий послал Марцелла, одного из своих приближенных, в Иудею, чтобы принять там бразды правления, Пилату же велел ехать в Рим для ответа перед императором в возводимых на него обвинениях. Проведя в Иудее десять лет, Пилат поехал в Рим, так как не смел ослушаться приказания Вителлия. Но раньше, чем он успел прибыть туда, Тиберий умер

Так стало быть вовсе не Тиберий вызывает прокуратора в Рим, а его отправляет туда Вителлий! Отправляет для оправданием перед принцепсом в своих непонятных грехах. Если можно верить в этом случае Флавию, то грех Пилата воистину шит белыми нитками.

Тацит говорит о том, что наместником Сирии Вителлий отправлен для того, чтобы руководить делами, затевавшимися Тиберием на Востоке.

ЛУЦИЙ ВИТЕЛЛИЙ

Как бы то ни было, Публий Вителлий из Нуцерии, будь он из древнего рода или от низких родителей и предков, заведомо был римским всадником и управителем имений Августа; и он оставил четырёх сыновей, достигший высшего звания, – все они носили одно родовое имя и отличались только личными: Авл, Квинт, Публий и Луций. Авл скончался в должности консула, которую занимал вместе с Домицием, отцом императора Нерона; славился он роскошью и особенно блистал великолепием пиров. Квинт лишился звания когда по воле Тиберия решено было исключить и удалить из сената нежелательных лиц. Публий, приближённый Германика был обвинителем и добился осуждения Гнея Пизона, его убийцы; потом, уже после преторства, схваченный как сообщник Сеяна и отданный под надзор брату, он вскрыл себе жилы перочинным ножом; правда, после этого он позволил перевязать и лечить себя, не столько из страха смерти, сколько из-за просьб домочадцев, однако заболел и умер, не дождавшись освобождения. Луций достиг консульства и был назначен наместником в Сирию; здесь он великим своим искусством заставил Артабана, парфянского царя, не только пойти на переговоры с ним, но даже воздать почёт значкам легионов. Затем при императоре Клавдии он ещё два раза был с ним консулом и один раз цензором, а во время его британского похода принимал на себя заботу о государстве. Человек он был честный и деятельный, но запятнал себя любовью к вольноотпущеннице – даже слюну её он смешивал с мёдом, чтобы лечить ею горло, как снадобьем, и не изредка или незаметно, а повседневно и при всех. Отличался он и удивительным искусством льстить. Гая Цезаря он первым начал почитать как бога: вернувшись из Сирии, он, чтобы приблизиться к нему окутал голову, подошёл отвернувшись и простёрся на полу. Перед Клавдием, которым помыкали жёны и вольноотпущенницы, он также не упускал ни одного способа выслужиться: у Мессалины он попросил, как величайшей милости, позволения её разуть и, сняв с неё правую сандалию, всегда носил её на груди между тогой и туникой, то и дело целуя; золотые изображения Нарцисса и Палланта он почитал среди домашних ларов; и это он воскликнул, поздравляя Клавдия со столетними играми: «Желаю тебе ещё не раз их праздновать!». Умер от паралича на другой день после удара, оставив двух сыновей от Секстилии, женщины достойной и знатной; обоих он успел увидеть коснулами, и при этом в одном и том же году, так как младший сменил старшего через шесть месяцев. Сенат почтил умершего погребением на государственный счёт и статуей на форуме с надписью: «Неколебимо верен императору»
(Светоний. «Жизнеописание Вителлия»)


Но Тиберий не отказался от начатого: теперь он избирает в соперники Артабану Тиридата, происходившего от той же крови, что и Фраат, а для отвоевания Армении — ибера Митридата, которого мирит с царствовавшим в своей стране братом его Фарасманом; во главе всего, что затевалось им на Востоке, он ставит Луция Вителлия. Мне известно, что об этом человеке в Риме ходила дурная слава и что он оставил по себе позорную память, но провинциями он управлял с поистине древнею доблестью. Возвратившись оттуда, он из страха пред Гаем Цезарем и из-за близости к Клавдию впал в гнуснейшее раболепие и слыл у потомков образцом омерзительной льстивости, так что ранние заслуги его поблекли перед позднейшими подлостями и деяния его молодости запятнала постыдная старость
(Тацит. «Анналы»)

При последнем сирийский наместник Вителлий, прибыв в Иерусалим и удостоившись от жителей весьма блестящего приема, желал им выказать свою за это благодарность, и так как они просили вернуть им это священное облачение, написал о том императору Тиберию. Тиберий согласился вернуть священное одеяние иудеям, и таким образом оно оставалось у них до смерти царя Агриппы
(Иосиф Флавий. «Иудейские древности»)

После него тогдашний наместник сирийский Кассий Лонгин и наместник Иудеи Куспий Фад (44 – 46 годы) приказали иудеям положить это облачение в крепость Антонию, ибо римляне одни должны были быть хозяевами, как они были таковыми и раньше. Тогда иудеи послали послов к императору Клавдию с соответственными представлениями. Когда послы эти прибыли в Рим, находившийся там как раз царь Агриппа Младший обратился по этому поводу с просьбою к императору и получил разрешение вернуть иудеям облачение, причем соответственное распоряжение было послано верховному сирийскому наместнику Вителлию.
(Иосиф Флавий. «Иудейские древности» (продолжение предыдущей цитаты))

«Император Клавдий Германик, в пятый раз облеченный властью народного трибуна, в четвертый раз консул и в десятый раз главный военачальник, отец своего отечества, сим посылает привет начальникам, членам совета, населению иерусалимскому и всему вообще иудейскому народу. Так как мой любезный Агриппа, которого я воспитал и который так предан мне, представил мне ваших послов, поблагодаривших меня за мою заботливость о вашем народе и усердно и почтительно просивших меня представить в ваше собственное распоряжение священную одежду и головной убор первосвященника, я сим выражаю свое на это согласие, подобно доблестному и любезнейшему мне Вителлию. На эту вашу просьбу я согласился, во-первых, как вследствие своего благочестия, так и желания, чтобы каждый мог исполнять по-своему требования религии; а во-вторых, я согласился на это потому, что знаю, что этим я доставлю удовольствие царю Ироду и младшему Аристобулу, преданность которых ко мне и заботливость которых о вас мне одинаково известны. К тому же я особенно расположен к этим отличным и милым людям. Вместе с тем я послал своему наместнику Куспию Фаду соответственное распоряжение. Это письмо вручено Корнелию, сыну Керона, Трифону, сыну Фейдиона, Дорофею, сыну Иоанна. Составлено оно за четыре дня до июльских календ, в консульство Юлия Руфа и Помпея Сильвана»

В 43 и 47 годах Клавдий и Вителлий совместно занимали должности консулов. В бумаге, выданной иудеям, Клавдий говорит о «уподоблении» своего поступка недавнему поступку Вителлия. В предыдущей же цитате говорится, что Вителлию было отправлено распоряжение Клавдием (ошибка?)

ЖЕСТОКОСТЬ ИЛИ ЧРЕЗМЕРНАЯ СТАРАТЕЛЬНОСТЬ?

Объяснение, что Вителлий отправил Пилата для оправдания в Рим только из-за казни влиятельных самарян – не самое подходящее из всех, что можно предложить для данного случая. Конечно, не исключено, что наместнику Сирии как следует «позолотили ручку» - но и в этом случае не складывается что-то. Был Пилат подчинен ему или нет – ещё вопрос: но он, в отличие от Вителлия, был вроде личного императорского служащего. То есть – вместе с Пилатом Вителлий должен был отправить какие-то объяснения. Что ж там должно быть содержаться? Что самаряне для того, чтоб увидеть священные чаши Моисея, обязательно должны вооружаться? Что оказали сопротивление Пилату, в результате чего тот совершенно ни за что казнил сколько-то знатных самарян? Что пришел некий человек, подбил идти смотреть чаши, а потом - по пути - они вдруг за что-то обиделись на прокуратора и решили вообще уйти и забрать с собой свои религиозные сокровища? А куда они вообще собрались идти? В Сирию? В Армению? В Парфию?

Как хотите, но не складывается что-то объяснение. Да и какой, скажите, резон Вителлию было затевать такое дело, подставлять своего соотечественника под суд из-за такой явной нелепицы? Вызвал, разнёс как следует – это понятно. Наказал как-то – это понятно. Но отправлять Пилата в Рим – это практически он отдавал его под суд: только из-за одного случая или мы ещё чего-то не знаем?

И вот ещё. Флавий пишет, что Пилат не посмел ослушаться Вителлия, отправился оправдываться перед императором – но перед тем, как он появился в Риме – Тиберий умер. Это мы уже видели в цитированном выше фрагменте «Древностей». Весьма прискорбно только, что не оставил Иосиф точной хронологии. Он говорит, правда, что Вителлий – «бывший консул»: это правда, консульство Луция Вителлия приходится на 34 – 35 годы. После консульства его назначают наместником в Сирию – то есть, от его приезда до смерти Тиберия – примерно год: может, немногим больше .

Мы уже сказали, что Тиберий послал Вителлия наместником в Сирию, чтобы он руководил тем, что затевалось на Востоке. В выдержке из Светония сказано – «здесь он великим искусством заставил Артабана, парфянского царя, не только пойти на переговоры с ним, но и воздать честь значкам римским легионов». Короче говоря, Вителлий был послан в Сирию, чтобы разрешить проблемы, возникшие в это время в отношениях с соседним Парфянским царством.

Необходимо сказать, что Парфия была противником серьёзным. Походы на это царство предпринимал ещё Красс в 53 году до н.э. Кампания закончилась позорным поражением: Красс был убит. В 39 – 38 году до н.э. с парфянами успешно сражалась армия Басса – полководца в армии Антония. Ещё через два года поход предпринял сам Антоний, но вынужден был отступить из-за отчаянного сопротивления парфян. Во время правления Августа и Тиберия крупных столкновений двух государств не было, но обстановка на восточных границах империи была постоянно напряжённой. Вот что Тацит рассказывает о событиях, предшествовавших назначению в Сирию Вителлия.

В 35 году (по Тациту – в год после консульства Вителлия) в Рим прибывает тайное посольство из Парфии. Речь ведётся о том, что Артабан нагнетает обстановку на границах с Римской империи, чем может вызвать войну между двумя странами, отношения которых и без того стабильными не назовёшь. Против него возник заговор, но вместе с этим в головах придворных появился вопрос: кому доверить престол после Артабана? В Риме же в это время находился Фраат – сын парфянского царя, отправленный ещё при Августе в качестве заложника в Рим. Послы попросили Тиберия отпустить Фраата на родину с тем, чтобы тот принял парфянский трон и восстановил в стране порядок. Тиберий соглашается, и царевича с помощью отправляют в Парфию. Но в Сирии он неожиданно умирает (Тацит утверждает, что причиной была резкая смена обстановки). Артабан тем временем узнаёт о существовании заговора против него – и начинает планомерно «прореживать» ряды своих противников: кого устраняют при помощи яда, кого – лестью и подкупом переманивает на свою сторону. Тиберий, узнав о смерти Фраата в Сирии, не отказывается от начатого и выдвигает на парфянский трон Тиридата. А для улаживания вопроса и производит назначение бывшего консула Вителлия наместником Сирии.

Флавий излагает эту историю по другому. Он не говорит о какой-либо борьбе за власть, а причину объявляет ту, что Тиберий поручил Вителлию разрешить конфликт с Артабаном, который – в этом Флавий согласен с Тацитом – начинает создавать напряжённую обстановку на границу с Римской империей.

Ту или иную мотивировку принимать – несомненно одно: у Рима назревали неприятности с восточной соседкой Парфией, и игнорировать их нельзя было ни в коем случае. Слишком серьёзен был этот противник. Вот в свете этой, возникшей на окраине империи, неурядицы и посмотрим на происшествие, в результате которого Понтий Пилат был отстранён от прокураторства в Иудее.

Первый вопрос такой. Самаряне объяснили Вителлию, что они не желали отложиться от римлян, они только хотели уйти от насилий Пилата. Но не сказано здесь, куда же они хотели идти! Да и куда они могли идти? Переселиться в Сирию? Или, может, всё-таки объяснили, что жить дальше становится невозможно – поэтому они хотели уйти в соседнюю Парфию, но при этом не имели ни малейшего намерения сражаться против римлян? Флавий об этом не говорит.

Второй вопрос такой. Флавий рассказывает, что воины Пилата напали на самарян неожиданно. То есть – о его приближении собравшиеся в Тифаране любители священных реликвий ничего не знали. Если бы мы знали, что самаряне действительно собирались только для осмотра чаш, то можно было бы смело говорить, что Пилат – просто изверг. Хотя для него – человека, несущего личную ответственность за порядок во вверенной ему провинции – такое сборище народа даже и невооружённое должно было стать подозрительным.

А самаряне эти мало того, что были вооружены – так к ним ещё постоянно прибывали какие-то новые люди. Как это можно было воспринять? Он, видимо, на самом деле имел по-солдатски прямолинейное мышление, потому что в чём связь между осмотром своих реликвий и массовым вооружением – понял, а соответственно, и отреагировал на это, по-своему. Мы уже упоминали, что Иудея того времени была наводнена всякого рода «пророками», «учителями», просто разбойниками или недовольными римским режимом людьми. Также и о положении на границе с Парфией он просто не мог не знать. Если кто считает действия Пилата в этом случае нелогичными или чрезмерно жестокими (даже для римских понятий) – пусть ответит, как он должен был расценивать такое вооруженное сборище в своей провинции?

Есть ещё такая возможность, что оружие они брали с собой для того, чтобы в случае чего иметь защиту от разбойников – которых, как уже сказано было, в Палестине было хоть пруд пруди. Но в изложении Флавия эти высказывания построены именно так, что дают повод полагать, что люди, которые шли просто смотреть на священные чаши Моисея – должны были обязательно вооружаться для этого. Если даже оружие бралось только для самозащиты, то и в этом случае невозможно увидеть в реакции Пилата что-то особо тиранское. То, что он напал «неожиданно» - могло объясняться тем, что он не имел каких-то конкретных сведений о том, что происходило в Тифаране: донесли о том, что вооруженные самаряне стали собираться в этой деревушке, что к ним постоянно приходят всё новые и новые люди. Правда, практически невероятно, чтобы имевший дело с военными действиями Пилат не поинтересовался такими элементарными вещами, сколько человек собралось, как вооружены?

Впрочем, мудрствовать тут можно бесконечно. Чем больше анализируешь, тем больше вылезет нелепостей даже в рассказе, понятном для дурака. Оставим эту часть в покое – лишь за тем исключением, что причина вооружения народа остаётся непонятной (хорошо, пусть – на разбойников спишем: отступлений от логики тут нет). То, что прибывал народ можно объяснить тем, что посмотреть на такие диковинки, как чаши Моисея, возможность появляется не каждый день – а всем интересно.

Пилат же, когда узнаёт о таких сборах, расценивает их как подготовку мятежа. И реагирует соответственно. Зная, что евреи вооружены, предпочитает действовать неожиданно и решительно. Бог их знает, в самом деле, чего от них ожидать можно? Отсюда и неожиданность нападение, и последующие казни. И уж как божий день ясно, что пострадали в первую очередь те, кто мыслился как зачинщик – то есть, наиболее влиятельные из бывших в Тифаране евреев.

Идём дальше. Происходит разгром, часть самарян Пилат казнит. Знатные самаряне засылают делегатов к Вителлию, приходят к нему. «Вот, батюшка, помоги. Проблемка у нас с прокуратором» - «А что случилось?» - «Да он нас доконал уже: мы уйти от него хотели на все четыре стороны, а он не дал, да ещё множество наших перебил».

Человек, который так «достал» своих подчинённых, что они даже с родной земли готовы уйти – воистину ещё больший чудотворец, чем Христос. И заслуживал он описания гораздо более обширного, чем то, что дано Флавием.

Фальшь в этой мотивировке бросается в глаза сразу. Но так как просьбы, конечно же, подкрепляются ещё и щедрыми подарками - то и тут всё опять становится на свои места. Вителлий обещает самарянам разрешить их проблему и отпускает с миром. Человек он был в этих краях новый. Выше мы сказали, что между его приездом в Сирию и смертью Тиберия прошло немногим больше года. Мог ли он за это время так хорошо освоиться в делах этих провинций, чтоб уличить самарян? Вряд ли. Конечно, невероятно, чтобы в Риме совершенно не знали о положении вещей в Иудее – но то, что их знали вплоть до подробностей, вероятно не более.

Но даже если он и освоился настолько хорошо, чтобы распознать ложь самарян – были и ещё соображения, которых он игнорировать не мог никак.

Его последующая поездка в Иерусалим и сделанные там распоряжения показывают, что Вителлию обстановка в Палестине была не безразлична. Почему – мы уже прекрасно понимаем. Дело доходило до столкновения с Парфией, а тут – не так уж далеко от неё – такие беспорядки творятся.

Ход мысли Вителлия вполне понятен. С одной стороны, самарянские подношения вынуждают принять меры против старательного прокуратора; с другой стороны – забота о сохранении хоть какой-то стабильности в районе, где лишние беспорядки совершенно не к месту. Поэтому он решает вопрос так. Раздражать местное население совершенно ни к чему, а оставить Пилата в Иудее – это было всё равно, что «гусей дразнить». Однако, с манерой Понтия действовать так решительно неизвестно что произойти может. А волнение в Иудее – это лишний противник у себя в тылу в случае войны с Парфией. А таких врагов Вителлий, как человек всё-таки не глупый, наживать себе не хотел.

Поэтому он и поставил в Иудее своего человека, Марцелла, а Пилата спровадил в Рим. Заодно и разрядил обстановку. Съездил на Пасху в Иерусалим, где его по случаю прощания провинции с Пилатом ожидала радушная встреча, а заодно – и меры кое-какие принял. Флавий говорит, что он навсегда отменил налог на ввозимые в Иерусалим и продаваемые в нём плоды. А также – вернул иудеям-священнослужителям право надзора за первосвященническим облачением и относящимися к нему предметами культа.

После этого Вителлий поехал в Иудею и прибыл в Иерусалим как раз во время праздника Пасхи. Так как он был встречен радушно, то Вителлий навсегда освободил население от платежа налога на привозимые и продаваемые [в городе] плоды. Вместе с тем он разрешил держать первосвященническое облачение и все к этому относящееся в храме, предоставив надзор и охрану этих вещей священнослужителям, как то было некогда раньше. Теперь же эти облачения хранились обыкновенно в так называемой крепости Антония, по следующей причине: некий Гиркан, первый из целого ряда первосвященников, носивших это имя, построил себе вблизи храма башню, в которой обыкновенно и жил. Здесь у него хранилось его облачение, надевать которое он один только был вправе, и когда он уходил в город, то облекался в свою простую собственную одежду. Так поступали затем его сыновья и их дети. Овладев царством, Ирод Великий роскошно отстроил эту башню, названную им в честь своего друга Антония Антониею, и как нашел там первосвященническое облачение, так и продолжал хранить его там, не думая, что возбудит этим неудовольствие народа против себя. Такого же образа действий держался и преемник и сын его Архелай. Овладев областью последнего, римляне удержали у себя также облачение первосвященника, которое сохранилось в каменном здании, запечатанном печатями священнослужителей и казначеев, причем начальник стражи башни обязан был ежедневно заботиться о том, чтобы перед этим помещением всегда горел светильник. За семь дней до наступления праздника облачение выдавалось священнослужителям начальником стражи. Освятив облачение, первосвященник возвращал его через день после окончания праздников, и оно продолжало по-прежнему храниться в башне. Так делалось в каждый из трех больших ежегодных праздников и в день поста. Вителлий разрешил иудеям хранить облачение у себя и запретил вмешиваться в это дело начальнику стражи, но предоставить иудеям пользование облачением, когда в том представится надобность. Этим он расположил народ в свою пользу. Затем он сместил первосвященника Иосифа Каиафу и назначил на его место Ионатана, сына бывшего первосвященника Анана. После этого Вителлий вернулся обратно в Антиохию .
(Иосиф Флавий. «Иудейские древности», книга 18, 4)

Хочется добавить ещё вот что. Несмотря на то, что Флавий вроде бы прямо говорит, что Пилат был отправлен в Рим для оправдания перед императором – такая мотивировка вовсе не следует однозначно из его слов. Изложенные выше рассуждения позволяют и на эти слова посмотреть в несколько ином свете. О каком-либо процессе над иудейским прокуратором в начале правления Гая Калигулы источники молчат. У Тацита фрагмент «Анналов», соответствующий времени его правления, отсутствует. Биография в изложении Светония сжата и поэтому вполне естественно, что такой процесс мог в любом случае не попасть в неё. Иудейский историк Флавий также хранит молчание на этот счет: хотя какой, казалось бы, эффектный прием – показать, какая судьба ждала того, кто осмелился пойти наперекор местным обычаям. Христианские писатели тоже немы как рыбы – вся их информированность рамками евангельских текстов, похоже, и ограничивалась. Но о случаях в Иудее – это можно понять, свои причины на это были. А вот насчет процесса над Пилатом тоже можно было бы погромче заявить: дескать, поднял руку на Спасителя – вот Божья рука и направила на суд к своим же! Однако, ничего…

Когда Пилат прибыл в Рим – Тиберия уже не было в живых. Занятые сменой власти, римские власти и без того наверняка были все «в мыле». Оправдываться Пилату было уже не перед кем, да никто и не требовал никаких объяснений от него – не до того было. Но равно возможен и тот вариант, что Вителлий вовсе и не собирался отдавать Пилата под суд. Про оправдания – это могло быть сказано для того, чтобы лишний раз создать себе репутацию среди иудеев; а кто знает, о чём они разговаривали между собой, иудейский прокуратор и сирийский наместник? А то, что конфиденциальный «разбор полётов» был – в этом можно не сомневаться. Так что – нельзя исключать и то, что Пилата тихо - мирно отправили с глаз подальше. В данной ситуации его присутствие действительно могло только повредить…