[500x523]
Каково было начинать шоу, когда в городе введен комендантский час?
- Довольно неприятно. Чувствуешь, что ты лишен свободы и находишься под чьим-то пристальным оком. У зрителей состояние тревожное или даже боязливое, заканчивать нужно не позднее 21-15. Эти жесткие рамки очень угнетали.
- У тебя еще были случаи, когда начинать концерты приходилось в подобной ситуации?
- Еще хуже было. В 1985 году целый месяц в Афганистане пел. Взрывы снарядов заглушали звук из колонок. Во поездочка запоминающаяся выдалась!
- Ты рассказывал, что хотел с помощью шоу подарить людям праздник в такое невеселое время, а самому-то тебе до происходящих событий было какое-то дело?
- Конечно, я же не могу отгородиться и ничего не слышать и не знать. Хорошо, что все закончилось именно так, а не иначе. Ведь опасность поворота истории вспять маячила весьма отчетливо. Но неприятный осадок, конечно, остался. Страшно наблюдать, как кто-то пытается камнями и палками решить судьбу страны и поколений.
- Выходит, назад тебя не тянет? Значит, ты ничего не оставил и не потерял в тех временах!?
- Здоровье разве что. Каждый новый год отнимает ведь и новые силы, которые я отдаю работе почти без остатка. А еще мне что терять? В застойные годы имел достаточно болячек, чтобы не жалеть о происходящих переменах. Я проникал на сцену отнюдь не по проторенной дороге. Говорю это без злости, но не радуясь. Десять лет назад я был запрещенным певцом и для этого, и для многих других залов, и для большинства телепередач. А сегодня мне хорошо: что хочу, то и ворочу. Правда, появилась экономическая несвобода. Чтобы хоть что-то воротить, надо много денег назанимать. А потом эти долги как-то отдавать.
- А тогда, 10 лет назад ты был финансово независим?
- По крайней мере, если я что-то задумывал, что концертная организация старалась мне помочь в силу своих возможностей. Филармония, в которой я работал, оплачивала пошив костюмов, закупала аппаратуру. Под новую программу выделялись какие-то средства. А сегодня я сам себе и отдел кадров и бухгалтерия.
- В концертных организациях тогда не существовало какого-либо негласного реестра, согласно которому ты мог претендовать на то-то и то-то, а другой исполнитель совсем на иное?
- Трудно сказать. Но я с подобным не сталкивался. Напротив, однажды мне, как ни странно, здорово помог ЦК ВЛКСМ – оплатил покупку аппаратуры стоимостью 150 тысяч долларов.
- У тебя есть любимые залы?
- Есть. Например, зал «Октябрьский» в Петербурге. По отношению к нему я испытываю не только чувство любви, но и долга. Здесь меня принимали, даже когда в «России» не пускали дальше вахты.
- Слушай, а все-таки не совсем понятно, как происходило это непускание тебя в концертный зал?
- Очень просто. В 1982 году, допустим, мы готовили в «России» авторский вечер Тухманова. Я был одним из участников программы. Днем все отрепетировали. А в 19.00 я приехал на концерт, но вахтер преградил мне дорогу. Оказалось, что на репетиции был КТО-ТО, кому показалось, что я наношу ущерб советскому строю, и было велено меня не впущать. Редактор программы ходила, плакала, но изменить что-либо была бессильна.
- Ты хотя бы ведал, какова мотивировка запрета на тебя?
- Только догадывался. Многочисленным цензорам, видимо, не нравилась моя «отвязка» на сцене – такая эмоциональная раскрепощенность. Да и тексты моих песен очень активно требовали на «литовку».
- Но тебе предлагали какие-нибудь конкретные решения?
- Да, предлагали постричься, одеться в костюм с галстуком и т.п. Я не согласился, и на меня постоянно накладывали вето. Приходилось действовать по принципу: не пускают здесь – пойду (или поеду) туда, где пустят. Каждый запрет был шоком, но я все равно ощущал, что зрители меня любят, и с маниакальным упорством пел и снимался. Редакторы, которые нормально ко мне относились, приглашали меня на телевидение. Помню, как Саша Масляков крайне удивился, столкнувшись со мной в коридоре «Останкина», ведь 81,82,83 годы были на ТВ для меня закрытыми.
- Кому-то помнится, ты ответил, что ощущения Родины у тебя нет. А вот Гребенщиков в одной из песен сказал: «Чтобы стоять, я должен держаться корней». Несмотря на отсутствие ощущения Родины, есть какие-нибудь корни, за которые ты держишься?
-Тут сложно сказать… Вот ты где родился?
- В Москве.
- И вырос в Москве, и живешь в Москве. Это твоя Родина. А я родился проездом в деревне Усть-Уса. Почему там? Да потому что там находился ближайший роддом в момент, когда матушка заохала. Из-за профессии отца мы нигде не жили больше 6 месяцев. Я плохо помню места своего детства. Год учился в одной школе, полгода – в другой. А географические признаки ой как важны для чувства Родины. Кто-то может вспомнить дом детства, улицу детства, а я – нет. У меня есть привязанность к знакомым людям, к родному языку, к моим зрителям, вероятно, это мои корни.
- Если бы завтра тебе пообещали все условия для раскрутки на западе, ты бы поменял страну обитания?
- Хотелось бы попробовать. Это любопытно, но совсем не означает полного разрыва с Россией.
- Своим мистико-экзотическим «Полнолунием» ты хотел просто поразить публику или идея была глубже?
- Хотелось предложить людям атмосферу, идущую вразрез с сегодняшней серостью и обыденностью. Пусть зритель хоть на два часа перенесется из мира своих проблем в мир нереальный.
- Вне сцены ты выглядишь удивительно флегматичным, это из-за того, что всю энергию оставляешь в зале?
- Наверное, так…
- А откуда ты вообще ее берешь? Вызываешь перед концертом усилием воли или прибегаешь к помощи различных стимуляторов?
- Нет, я не колюсь, травку не курю и спиртное с некоторых пор не употребляю, поскольку оно как раз мешает поддерживать энергетику. «Кир» может дать что-то сию секунду, но в целом вышибает из формы.

- Почему ты решил дать такое большое количество концертов? Я что-то не припомню, кто еще из наших «звезд» в последнее время устраивал более чем по 10 сольников подряд.
- А что делать-то? Люди ведь идут. Более того – еще просят. Поэтому в декабре мы собираемся здесь же эту программу повторить. В плане заработка мне «Полнолуние» пока ничего не принесло. Я сейчас хочу лишь раскрутить это шоу, сделать так, чтобы его увидели как можно больше людей, из-за этого мы и цены на билеты сделали весьма умеренными. Честно говоря, после двух недель концертов я не только не нажился, но еще и доплатил из собственного кармана. Со мной же работали 100 человек, и со всеми я рассчитался. А побочных расходов сколько! Мы на следующий день после последнего концерта гуляли, а рабочие декорации ремонтировали, теперь нужно и им банкет устроить. Это же по-человечески.
- Недавно ты говорил, что прочитал статью, в которой автор рассказал о тебе так, что ты и впрямь задумался: «Не явление ли я?» Так можешь ты сейчас описать себя как явление?
- Да нет. Это я все-таки подчеркнул чисто журналистскую удачу. А сам я никогда столь глобально о себе не думал. Называть себя ничего не значащим человеком или дерьмом – тоже не хочу, но внутренняя неуверенность мне очень свойственна. Иногда кажется: вот сделал что-то яркое и стоящее, а через 10 минут думаю, что это вообще не имеет права на существование. Наверное, и хорошо, что так.
- В 1985 года под песню «Все бегут, бегут..» ты носился по залу, как спринтер, сейчас ты уже не носишься, но танцуешь на сцене. Может, это годы берут свое? Вообще, ты боишься старения?
-Ты со мной разговариваешь, прям как с динозавром каким-то. Вчера бегал, сегодня еще танцуешь, а завтра уже и ноги не сдвинешь, так что ли? Да нет, я еще прекрасно чувствую себя на сцене и своей энергией могу поделиться со многими 20-летними исполнителями.
- Кстати, сегодня ты ощущаешь себя в тусовке или же вне ее, или над ней?
- Как сказать? Мне кажется, что я никогда плотно не сидел в тусовке и не стремился в нее. Постоянно занимают какие-то собственные проекты, идеи, дела. Я даже сборных концертов, по возможности, сторонюсь, поскольку в них каждый так или иначе старается перетянуть одеяло на себя и искренней атмосферы не получается.
- Валерий, тут на столе книга «Калигула, или После нас хоть потоп». Это ты сейчас читаешь?
- Нет. Мне ее только что купили, я еще даже не открывал.
- А кто тебе книги покупает?
- Ребята из группы или администратор.
- А сам?
- Бывает, и сам покупаю, когда устраивают торговлю прямо на концертной площадке. В магазины я не хожу.
- Почему?
- Я человек стеснительный и сторонюсь мест, где собирается много народу. Не люблю, когда в меня тычут пальцем.
- Тогда в чем для тебя выражается слава?
- Слава – это профессиональная атрибутика. Слава – это когда на твоих концертах много зрителей. Все остальное – тоже слава: и «наскальная живопись» в подъезде, и крики чересчур эмоциональных поклонниц во время выступлений… Но такое меня уже не столько привлекает, столько отталкивает.
- И все-таки ты самолюбивый человек?
- Наверное, а как же себя не любить-то?
-Раз ты сторонишься людей, в магазины не ходишь, должен существовать кто-то, кто занимается твоим бытом?
- У меня есть человек, который готовит еду, следит за моим гардеробом, за тем, чтобы в моем холодильнике были продукты. Так что все очень просто.
- Человек этот, случайно, не жена?
- Нет.
- А если ты когда-нибудь откроешь холодильник, а еды там нет, ты выгонишь этого человека?
- Нет, никогда. Прокол может случится с каждым. Не стоит из-за таких моментов делать далеко идущие выводы. Я работаю с людьми по много лет. У меня есть клавишница, с которой мы уже 21 год, с саксофонистом и директором больше десяти. Я уживаюсь с людьми и не имею надобности в свите, достаточно нескольких человек, которым понимают тебя и могут общаться.
- Семейной жизни для тебя не существует?
- Я знаю, что ряду читателей такие темы всегда интересны и журналистам приходится задавать подобные вопросы. Обычно стараюсь на них не отвечать, но, если уж совсем достанут, что-нибудь брякаю. Сам посуди: если человека более всего интересует, с кем я трахаюсь, он может и не читать интервью.
- Хорошо сказано. Ну а что лично тебе интересно как читателю?
- Уж не знаю, хорошо это или плохо, но газет я не читаю. А если говорить о книгах, вот сейчас появилась серия «Мировой бестселлер», еще множество других ранее не упоминавшихся у нас произведений, и это мне интересно.
- А всякие умные книжки читаешь?
- Я прочел их когда-то в большом количестве. Пруста перечитываю до сих пор. Еще люблю Лема, но не как занятного фантаста, а как действительно большого философа и мыслителя.
- Когда ты выступал последний раз в роли зрителя?
- Ой, очень давно. Даже на концерты коллег сейчас не успеваю, хотя они на мои приходят. Если удается, смотрю в основном кино.
- Какое?
- Да, в общем-то, без разбора. Есть у меня налаженный канал поступления видео продукции. Что приносят, то и смотрю. Досматриваю, разумеется, не всё. Я очень люблю мир кино и мечтаю когда-нибудь сделать что-то достойное и на этом поприще. У меня уже были определенные контакты с кинематографом. Правда, упаси Бог, еще хоть раз петь в кино. Это так скучно. В «Как стать звездой» мне удалось поэкспериментировать на данную тему.
- А в «Экстрасенсе» ты снялся, потому что у звезд сегодня модно осваивать актерское амплуа?
- Нет, просто мне всегда хочется сделать что-то кроме пения. Очень интересует, например, драматургия. Я ведь на сцене свои песни, как правило, не просто исполняю, а как-то разыгрываю. Порой даже возникает мысль, а своему ли делу я посвятил жизнь?
- Что еще тобой не высказано, что не удалось вылить ни в песнях, ни в шоу?
- Многое. Но пока я на это не решаюсь. Боюсь кого-нибудь обидеть. Еще ведь столько не сказано о чрезвычайной духовной бедности многих людей, которых я вижу. Но как это сделать? Долгие годы эти люди не могли привыкнуть к тому, чем жил и живет цивилизованный мир. Им кажется, что у них все нормально, что желания, которыми они дышат, – прекрасны. И переубедить их сейчас – значит нарываться на злобу и непонимание.
- Поэтому ты живешь за городом и перемещаешься только на машине? Если не секрет, какой?
- На «линкольне» 1993 года выпуска цвета «полуночный опал».
- И хотя ты не пьешь, чтобы ты сказал, если бы тебя попросили произнести тост, за который выпьют все?
- Дай Бог, чтобы люди не думали, во сколько им нужно возвращаться домой, чтобы они были свободны и не мешали своей свободой другим. А еще я верю, что наступят времена, когда мы будем знать те, наверняка существующие где-то высоко, законы, которые управляют всем живым и неживым на этой планете.



Михаил Марголис. 1993 год.