Если закрыть глаза, и вновь вызвать в душе то щемящее, горьковатое и светлое ожидание чуда, то из красноватой темноты начнет проступать лицо. Она знает его так, словно видела рядом с собой целую вечность, она знает каждую черточку его лица: нос с маленькой горбинкой, узкие бледные губы, маленький шрамик, рассекающий левую бровь, холодные, цвета стального осеннего неба, глаза. Точно так же она знает, какая улыбка порой рождается на этих губах: чуть искривленная, но это не насмешка, это просто его привычка. Она знает, что ледяная бездна глаз может до предела наполнится светом, притягивающим и согревающим. Она знает, как ветер, пахнущий дождем, играет его волосами, когда он идет навстречу. Она знает, как он любит запах сигарет, опавших листьев в осеннем лесу, прибитой ливнем к земле пыли. Она знает, как вечерами он берет в руки уголь и при свете свечи рисует лица людей, живущих только в его воображении. Она знает, что огромное удовольствие ему доставляет вдыхать запах старых книг, перед тем как прочесть их, сидя в старом кресле ночи напролет. Она знает, что он никогда не носит с собой зонт - просто потому, что нет ничего приятнее, чем ощущать горьковатые слезы неба на своем лице. Она знает о нем много, и даже немного больше, чем знает он сам. Как знает и то, что никогда не узнает всего. Но еще лучше она знает то, что нет его в этом мире, а только в туманном, полубезумном, иллюзорном мире ее снов. Или он ходил когда-то по этой земле, но было это сотни лет назад. И все равно она каждый день ловит в толпе взгляд глаз цвета осеннего неба, и ждет чуть хрипловатого: «Здравствуй!»