- Э... господин, - шепотом поинтересовался джинн, когда Оболенский со вздохом попытался поудобнее устроиться на старой кошме, - а что ты там говорил о каком-то пиве?
- Пиво... - попытался припомнить Лев, облизывая губы. - Пиво - это, брат... это - религия! И пить его надо непременно ящиками...
- Ва-а-й, но Аллах запрещает правоверным пить вино!
- Вино? Правильно запрещает, - сонно кивнул будущая гроза Багдада. - Но пиво... Пиво Аллах пьет! И еще как! Можешь мне поверить.

***

Поняв по одежде и манере властного хамства, что перед ним начальство, Оболенский отвесил поясной поклон, присел в реверансе, отдал честь и на всякий случай еще отсалютовал рукой на манере "хайль Гитлер!".

***

- Братва, а мне не плеснете на помин души?
- Не наглей, уважаемый... - вежливо, но строго ответил разливающий. - У тебя своя работа, у нас своя. Имеют право честные мусульмане празднично отметить победу или проигрыш?
- Да, но ведь Аллах запреща...
- А мы по чуть-чуть!

***

- Не воолнуйтесь, почтеннейший, этот несчастный идиот - мой младший брат. Аллах наградил его недюжинной силой, но злобный шайтан отобрал последний ум, и бедолага с детства заговаривается. Склады и сараи он называет гаремами, мешки с товаром - прекрасными пэри, меня, недостойного...
- Ах ты, пенек, собаками помеченный! - обомлел Лев.
- Вот, слышали? - страдальчески всплеснул руками Насреддин.

***

Зейнаб явилась заспанная, мрачная, с всклокоченными волосами и без косметики на лице. Скажем честно - лукообразных бровей, стрел-ресний, глубоких очей, подобных озерам, персиковых ланит и розово-лепестковых губ не наблюдалось. Взорам наших героев явилась здоровенная бабища в рубахе до колен и шароварах, с лепешкообразным личиком, плоским носом и донельзя узкими глазками. Чадрой или вуалью она себя не прикрывала... Оно и логично, ведь врачи и астрологи, равно как парикмахеры или торговцы помадой "Мэри Кей", полноценными мужчинами не считаются.

***

Багдад гудел, как растревоженный улей! Впрочем, нет... Это банально, так уже каждый второй пишет. Багдад гудел, словно Литинститут при вступительных экзаменах на самой коммерческой основе... О, гораздо лучше!

***

- Сначала я всажу в него все пять стрел, как пять сур Корана. Потом проткну его шаурменским зазубренным копьем, после чего изрублю дамасским ятаганом, зарежу кривым пакистанским кинжалом и больно ударю по голове круглым щитом с двадцатью семью серебряными шишечками! Что скажешь? Что вы все скажете, а?!
- Ва-а-а-а-х... Велик и прекрасен наш эмир, но нет ничего страшнее его гнева - от такого любой вор точно умрет! Мы бы умерли...
- Ха! Медноголовые дети глупцов, даже я и то умер бы! А ты почему молчишь, бессловесный чурбан для колки дров?!
- Я не молчу... я... я... Га-га-га!!!
Не вовремя расхохотавшийся Ходжа тут же получил по спине древком эмирского копья. Больно, но смех оказался сильнее...

***

Одно дело - намекать даме на возможность более близких отношений и совсем другое - когда дама прет на тебя, как бронетранспортёр, недвусмысленно угрожая изнасиловать в зюзю!

***

Молодого стражника отпустили, он вроде бы побежал кому-то жаловаться, но передумал. Оно и правильно, стыдно признаваться, что тебя побила девушка... почти двухметровая... с косой саженью в плечах.

***

- Ладно, Андрюшка, до встречи! Жду тебя в Москве, ничего не обещай, получится книжка - с тебя автограф.
- И тебе счастливо. Часы верни.
- Какие часы?
- Мои часы, Лёва-джан!
- Ах, эти... - На секунду глаза моего друга совсем по-азиатски сощурились, он улыбнулся и вытащил из-за пазухи мой паспорт, авторучку, расческу, серебряный крест на цепочке и золотисто-розовый билет в Астрахань. Часы на ремешке легли сверху.