Жыла-была Попа, круглая, розовая. И росла она на Балде, а Балда был работник её. Всё для неё делал: носил везде, чесал, мыл, вытирал мягкой бумагой, спать улажывал поудобнее. Выросла Попа большая, красивая. — Он чё! Каку Попу отрастил! — восхищались знакомые. Ничё Балда для Попы не жалел, любую её прихоть исполнял. А Попа дюже песни любила, да только сама-то петь не умела — голоса не было. Сколько не пробовала, никак не получалось, — лишь бздела да шыпела. Уж совсем извела она Балду своей любовью к пению, покою не давала. Хорошые люди посоветовали сводить её к репетитору, адресочек дали. Известный продюссер, знаток вокальных искусств — Миша-Медведь. Привёл Балда Попу к Медведю, она и говорит: — Миша-Мишенька-медведь, научи меня пердеть! — Это дело нехитро, — отвечает Медведь, — надо тебе дупло хорошенько прочистить, да очко продрать. И впендюрил ей по самы помидоры. Так хорошо прочистил дупло — стала Попа пердеть, как соловей заливаться, таки арии выдавать — как оперный певец какой. Теперь Балде и радио-то не нужно стало — Попа целыми днями песни поёт. Одна беда — пока Медведь очко Попе продирал, наступил незначайно на ухо Балде. Слух-то от этого у Попы совсем испортился. Вместо ноты "ля" она поёт ноту "пу", и вместо ноты "до" — тоже "пу". Редко кто мог вынести такое пение. Знакомые все от Балды отвернулись, в гости приходить перестали. Дома-то у него така вонь стояла, топор вешать можно. Вышел Балда на улицу, типа свежым воздухом подышать. Идёт, попёрдывает. А люди-то от него шарахаются. Собаки бегают за ним, на Попу лают, все ноги Балде поискусали. — Да замолчи ты! — говорит Балда Попе. А ей хошь говори, хошь обсерись — знай своё, пердит и пердит. Обозлился тогда Балда на Попу, объелся гороху зелёного, да и изморил её поносом.