Белый снег выпадает обычно по осени.
А бывает - в июне... бывает, в июне...

Макс опять говорит, что смотреть, что там за перевалом, он меня не пустил потому, что там трещина. Да, я помню, помню, он сто раз уже говорил. Но мне всё равно больше нравится рассказывать, что он меня не пустил потому, что там были писающие мужики. Опять же, непонятно: почему там писать было можно, а смотреть – нет.
А трещина… трещин потом было ещё много.
Итак, мы с горем пополам начали спускаться с перевала. Потому что просто подняться – мало, надо потом ещё и вниз. И дальше, дальше, ниже. В связке. Прицепили меня по середине жёлтенькой верёвочки, за узел, карабином. Обвязка на мне, помните? Это ужасужас, что такое – обвязка не по размеру. Сперва она мне с талии спадала, а потом, когда лезла наверх, что-то, как потом выяснилось, отстегнулось, и с меня уже не типа трусы спадали, а типа чулки. Вот идёшь и без конца поддёргиваешь тесёмки на бёдрах, а то идти неудобно.
А вообще надо под ноги смотреть, и внимательно. Потому что трещины теперь кругом. Да ещё видимость плохая. Собственно, и нечего жаловаться, что Макс меня не пустил смотреть с перевала – всё равно ничего не видно. Вот тут я и узнала, что такое молоко. Что такое идти в молоке.
С горы мы съехали, сползли, огибая трещины, и вышли на вертикальную поверхность. Потом я выучила, что это был ледник Менсу. Но в тот момент про ледник было непонятно: сильно заметено снегом. Снег шёл, шёл и шёл. Так что видимость была… да почти и не было. Куда идти было совершенно неясно. Если бы не тропинка, которую протоптала встречная группа. Кстати, я не сказала: мы их ещё спросили, не та ли она группа, которую там, на стоянках, Света (или лена?) ждёт. Они сказали, та. Вот, значит, она и дождалась. А нам они протоптали тропинку. Хорошо, что их много было – плотная тропинка получилась. Но макс очень тревожился и торопился – снег-то идёт и идёт, а мы идём в обратную сторону – чем дальше, тем больше тропинку засыпает. Как бы совсем не засыпало, а то останемся тут… и тоже придётся идти на ощупь, по GPS. А это крайне утомительно. Ещё под метелью – джипиэситься. Впрочем, идти по тропинке, протоптанной на ощупь – тоже удовольствие… Она ж не прямая, она ж петляет! И ещё как. Потом, на обратном пути, удивлялись – как же изгибисто мы шли тут вчера в метели!
А тут ещё гроза. Вместо дождя – снег, но зато электричество… И у меня, и у Макса, у него, кажется, даже сильнее получалось. Вот так идёшь в капюшоне, прячась от снегопада, и слышишь какое-то непонятное устрашающее потрескивание. Прям над головой. Останавливаешься, пытаешься понять, снимаешь капюшон – прекращается. Наверное, капюшон как конденсатор работает. А у нас ещё и железо! Кажется, Макса ещё и током треснуло, но не помню. Прочитает – дополнит. И время от времени с высоты – удары грома. А тут две заботы – не потерять тропинку и не провалиться в трещину. Несколько раз казалось, что теряли, хорошо, у Славы зрение отличное – он находил. Да, вот кто хотел зиму и снег-то! Северный человек Слава, а у нас в Питере как раз прошлой зимой – да фигня какая-то слякотная была, а ни зима ни чуточки! Ну вот, хотели зиму – получите. Вьюга, сугробы и прочее.
И трещины. Макс, ещё только мы спустились, инструкцию выдал. Чего должны делать остальные, когда впереди идущий закричит «Трещина!» Про то, что надо остановиться, сколько-то там верёвки оставить ему для прыжка – перескакивать через трещину, да – и страховать. Что, если он провалиться, то вытащить обратно. Ну, потом следующий, за ним последний. Не, вы думаете ,я вам сейчас могу это внятно изложить? Или, думаете, я тогда это смогла воспроизвести на деле? Там, вроде, если дело серьёзное, так надо было страхующему ещё и ледорубом… в лёд вгрызаться, верёвку пару раз обматывать вокруг него – чтоб крепче держало и так далее. В общем, всё серьёзно. Наверное, нормальные правильные альпинисты этот навык многократно отрабатывают и доводят до автоматизма. А я так шла в этом молоке с треском над головой – и у меня из головы моментально всё вылетала. Если Макс кричит «Трещина!» - то, вроде, надо что-то делать. Ну, хотя бы остановиться. А Макс ещё таким голосом кричал «Трещина!» - что я никак не могла воспринять это всерьёз, как опасность. Почему-то всё время казалось, что он этой трещине рад несказанно. В общем, сильно я подозреваю, что всё делала неправильно. И если мы никуда не провалились там на Менсу – это исключительно потому, что дуракам везёт и идиотов бог хранит. Ну, первое время, пока ему не надоест.
А вот крутые московские альпинисты… Мы их встретили почти сразу, как с перевала спустились. В самом начале ледника. Трудно было пропустить: они уже успели поставить свою жёлтую палатку. Пережидают непогоду, - подумали мы. И двинулись дальше. Макс потом оглядывался, сказал, что палатку-то они поставили почти над самой трещиной. Ну, там этих трещин…. Так что, может, и не только идиотов. Хранит.

Связанные одной...

Под ногами скользь и хруст.
Ветер дунул, снег пошел.

Ну, я решила, что это совершенно безответственно с моей стороны: бросила себя там в метель, в грозу на леднике между трещин. На целый месяц.
Итак, мы продолжаем, вдруг кто соскучился.
Краткое содержание предыдущих серий, а то за месяц могли забыть.
Мы с Максом едем на Алтай, в приграничную зону, сперва автобусом-маршруткой, потом идём пешком под рюкзаками с лишним весом через перевал. По пути и дожидаясь Славу на белом озере видели много всяких удивительных вещей. Но покинули эти вещи ради того, чтоб взобраться на гору Белуху. Долго искали томские стоянки, блуждали по камням и леднику. И, наконец, утром 25 июля вышли на перевал Делоне (70 градусов по ледяной стене и ни на градус меньше!!! Правая рука – ледоруб, левая рука – жумар) – и даже взобрались на него. Вслед за крутыми московскими мужиками, обвешанными железом и в касках.
Зато мы их обогнали уже за перевалом, на леднике Менсу. Это было просто сделать, потому что они поставили палатки. а мы пошли дальше – ближе, ближе к вершине, туда, где накануне стояла лагерем встреченная нами группа.
Кстати, Макс сказал, что по пути к горе мы зайдём на территорию Казахстана. Ну, там граница так причудливо загнута. Что сама вершина у нас, а Казахстан залезает на дорогу. Правда, я так толком и не разобралась, мы в Казахстане ночевали или просто прошли по нему там в метели. Но всяко – я там была. Хотя казахи и не подозревают. И пограничников, понятно, там наверху никаких нет, пограничники ходят ниже. Но нам вот так и не встретились, кстати. Только на выезде с территории.

И вот мы трое, связанные одной – не, не цепью, но жёлтенькой верёвкой, устало и чуть не на ощупь брели в молоке - так называется, когда в белом ни хрена не видно. Это мы на обратном пути смогли полюбоваться и на окрестности, и на свои следы зигзагом. И на трещины, в которые мы не свалились.
Макс всё кричал «Скорей, скорей!» - пока не занесло тропинку. Но сильно скорей не получалось. Вечерело. Ледник, видимо, кончался. Потому что впереди по курсу нас ожидал подъём. На седло Берельского – говорил Макс. Потом оказалось, что неправильно. Седло не по имени какого-то БерельскОГО, а просто БерельскОЕ. По имени реки Берель. Которая там, говорят, протекает. Но лично я её не видела. Может, она там подо льдом сперва протекает? Ну, хорошо, что я тогда не знала. А то б со страху померла, зная, что где-то под нами ещё иречка протекает.
Хотя это я вру, нам тогда уже так всё было пофиг, и гроза пофиг, и электричество, и трещины.
А надо было ещё вверх подниматься. По снегу. С рюкзаками. Хоть и не три седьмых веса, но зато ж высота.
Это хорошо, что темнело и метель. Если б мы снизу увидели, куда, насколько высоко нам ещё до стоянки лезть – мы б сильно пали духом. А так – ничего, полезли. Вверх так вверх. Значит, конец уже скоро. Наивно подумали мы.

Трое в седле

твой след, пролегший поперек
всех троп, тропинок и дорог

Пора уже было – однако, смеркается! – становиться на ночлег. Но пока негде. И мы упорно ползли вверх по склону. С рюкзаками (особенно Макс!), с мокрющими ногами, под метелью и между трещин. А ничего, похожего на стоянку, так и не показывалось. В темноте – оно вообще плохо видно. Я уже начала бояться, что это, как позавчера, никогда не закончится. Ну, вон до тех валунов ещё! Ну вот там, кажется, что-то похожее…
Нет, всю ночь мы таки не шли. Не вспомню сейчас, через сколько точно, но мы таки вышли и поняли: оно. Она! Стоянка предыдущей группы. Седло - не седло, но ровная площадка – после кручи. Вроде даже место утоптанное. Не на одну палатку даже. Утром ещё разглядели: стенка высотой чуть меньше метра из снега построена чуть в сторонке. Макс думал – кухня, от ветра. Но потом поняли, что не кухня, а вовсе даже наоборот. И ещё две кружки пластиковые дырявые выброшены валяются.
А вечером – скорей-скорей палатку ставить. При свете фонариков. В этот раз одна – Славину для носков не взяли для облегчения веса. Слава активно Максу помогал, а снег метёт, а ветер воет…
Быстренько поставили и засунули меня туда. Снег утрамбовывать. Только ботинки сняла.
Ох. Если б я на днях «вертолёт» по поводу падения давления не поймала, я б сейчас написала, что это было самое ужасное ощущение за последние годы: насквозь мокрыми носками – на пол палатки. Которую поставили на лёд. Ото льда мои ступни отделяет только мокрая тряпочка носков (волшебные носочки с такой нагрузкой не работают) и синтетическая ткань пола. Холодно!
Я принялась прыгать на попе – чтоб более-менее ровно, пока подо мной снег тает (тает ли?), утоптать поверхность. Но вышло плохо. Кривенький пол получился. Спать потом трудно было, всё время кто-то на кого-то скатывался.
Мужики разгрузились, разулись и тоже влезли в палатку. Надо было ещё постелить пенки, развернуть спальники. При свете фонарика же. С пенкой под ногами стало уже не так ужасно.
Нагребли снега в котелок, поставили чай греться.
Кстати, теперь я прочувствовала – окончательно, на Эльбрусе как-то не та ощущалось. Почему в блокаду за водой ходили на Неву, а не топили снег (даже если чистоту снега не учитывать). Это гораздо дольше греть надо – пока ещё он растает. И из полного котелка снега выходит совсем мало воды. А ещё котелок начинает пригорать – со странным горелым вкусом чая мы столкнулись на следующее утро.
А ещё горелка перестала автоматически зажигаться. Я уж думала: сломали чужую, но нет, это всё от высокогорья. Пришлось её зажигалкой. Да и газ из баллонов тоже выходил как-то проблемно.
Но мы справились. Чай! Горячий! Какое там варить что-нибудь. Сил уже никаких не было и времени. Так и лопали чай с сухарями и сушками. И спать-спать-спать. Ну, это мужикам – спать. А у меня проблемы. Выйти на ночь на свежий воздух. Им-то что, а меня как с утра запрягли в эту привязь, пояс для чулок – обвязку большого размера. Так уже всё, до штанов никак не добраться. Хотя у меня по дороге ещё что-то там во время подъёма отстегнулось, и с перевала я шла всё время подтягивая чулки. Ну, не чулки, но сбрую на бёдрах.
А теперь у меня была, наконец, возможность снять штормовые штаны. Но вот надеть обратно насквозь промокшие ботинки!.. Где-то в вещах, правда, были ещё теплые носки, но искать их сейчас, натягивать всё – это просто невозможно. Лучше сразу сдохнуть. Но выйти надо. Правда, мне предложили не париться, и ложиться так. Но организм требовал выйти. Что ж, ему же хуже. Я собралась с духом и пошла.
Теперь я знаю, к чему были эти мои странные фантазии с беганьем босиком по снегу. Это чтоб в июле (блин, когда нормальные люди греются на пляже, на море, на солнышке) поздним вечером на высоте 4 000 метров выползти из задубевшей заснеженной палатки в пургу, обжигая пятки отбежать немного по сугробам, расстегнуть непромокаемые штаны, присесть и облегчить свой страдающий мочевой пузырь.
Когда я вернулась обратно и влезла в спальник, Макс похихикал и поинтересовался, буду ли я писать об этом пост. Ага, а как же. Вот непременно.
А тогда надо было ещё взять с собой в холодный спальник мокрые носки, чтоб они хоть чуть-чуть погрелись. Но у меня уже не осталось на это сил. Я их назавтра на горелке с котелком подпалила в очередной раз.
Засыпая, мы задумались: а завтра как же? Сомнительно было, что с такой погодой получится взойти на гору. Но проверить надо будет – встать в полшестого утра и выглянуть.