Чайки в голове.

65 дней статики

1.
Ничего хорошего, честное слово. Полный штиль,приём. Молчащее солнце точно в сердцевине неба, крошечное и высокое, будто монетка на куске хлопковой синевы. За бортом штиль, тихое шлепанье мелких волн о белый металлический бок и ничего больше, словно на миллионы километров вокруг – вода и ее тихий плеск, да редкие чайки белыми стрелами порой пролетают и тонут в складках сини. Глянь с высоты – увидишь, белый корабль в центре тишины, словно бы дремлет на солнцепеке, скрипя жестяными бортами, Здесь, брошенный всем в плошку с водой.
Бархатный голос вдаль.
-Приборы накрылись.
И, правда, все лампочки, кнопки и тумблеры застыли в коматозе, зажатом молчанием из белого брюха гигантской чайки в беспробудном небе океана. Откуда-то сбоку шепчет тихий протяжный звук:
-Не ждите связи… не шдите связи… нешшшшшшшшшш…
Шорох и треск старого приемника несутся скухни в открытые двери. Кровать стоит проклятым манером: пустой взгляд всегда упирается в окно. Упирается, а ты не знаешь, когда открылись глаза, было ли сном все увиденное или мозг сам сухо выдумал океан в серости неба, подернутого утром.
Для себя сделаешь вид, отгонишь сон и ведешь глаза от дыры в стене к халату на подлокотнике кресла, а монотонный шум с кухни все тянет к квадрату серого неба.
«Еще пять минут» - говорят часы
и ни одной мысли
до самого писка будильника.
Пальцами левой ноги вслепую ведешь по линолеуму в поисках тапок, и только найдя, позволяешь себе встать.


2.
В вечер того же дня, ты, в темноте, стоишь удвери, обитой кожзамом, похожей на сотню других и с точностью фокусника вставляешь в замок ключ.
Входишь в сумрачную прихожую, привычны мжестом вешаешь сумку на крюк и, откинувшись на полку, стягиваешь тяжелые сапоги с ног. Идешь, не раздеваясь в комнату, и, опершись руками о подоконник,смотришь на фонари внизу и пустую заснеженную улочку с редкими машинами, укрытыми коркой снега. Словно устав от обреченности порядка, пальто оставлено здесь, на полу у окна.
Долго раздеваешься на бортике ванной, тщательно складывая все, вплоть до носок, в ровную серую стопку. Опомнившись, включишь свет. И долго будешь лить горячую воду на макушку, слушать, как вода течет по спине, думая обо всем на свете, о том, отчего мать не звонит третий день, наверное, занята, да и что беспокоиться, знает: ничего не меняется в жизни, во мне – тем более.. Думаешь, что хочется овощей на ужин и что нужно кого-нибудь завести, чтобы ждал дома, впрочем... Откинувшись на спину,погружаешься в воду и, затаив дыхание, видишь сквозь веки мутный свет,искаженный водой. Вода греет застывшие ноги. Мерные волны качают корабль, и тихие сумерки со вздохом объемлют бескрайний океан. Приборы молчат.
Превозмогая судорогу тела, медленно коснешься кончиком носа поверхности воздуха. С резким вдохом выныриваешь.
Гай обещал писать. Милый Гай.

3.
Благослови, Господи, того, кто придумал выходные.
Мелко крошишь лук, слушаешь шкворчание на сковороде и с невнятной радостью обрумяниваешь овощи, кипятишь чайник, достаешь любимую вилку из ящика стола. Из недр квартиры одуряюще пахнет елкой, которую еле дотащила до дома. Мирный вечер в компании бессловесных шеффилдских помех и снег, снег, снег крупно и мягко стелет подоконник. На градуснике 0º.
Старый дуб доживает свое время, говорят, ему уже триста, стоишь, прижавшись щекой к шершавой коре, словно и не согретой заходящим солнцем, а излучающей мягкое, почти человеческое тепло. Ранняя осень дает о себе знать: деревья еще зелены,но раненый молнией старый дуб, словно забывшись в полусне, рассеянно роняет листву на поле, усыпанное маками. А ты все стоишь, обнимая сохнущее дерево, слушая хруст травы под ногами.
-Глянь! Ты только посмотри, какое облако!
Гай стоит среди маков, задрав голову, юный, как в детстве, ему лет двенадцать и солнце ложится на светло-русые пряди и наморщенный нос, который так и не изменился. В руке его сникший мак. В небе облако похоже на лодку под парусом, что за шутки?
-Это корабль! Корабль в море неба! Разве не здорово?
-Гай, ты знаешь, я не люблю моря.
-Ты просто ревнуешь!
Смеешься, и вы оба лежите в маках и говорите о том, что в небе, если выглянуть в иллюминатор и увидеть облака внизу - мир покажется перевернутым морем. И каждый мечтает о своем – ты о бесчисленных рейсах, он – о рыбацком судне. Ты просыпаешься калачиком в кресле и смотришь, смотришь на огни гирлянды, и что-то теплое льется в воздухе, свесив ноги с подлокотника, засыпаешь вновь. Он тоже, наверное, спит где-то там.

4.
По всем стеклам барабанит первый дождь и этот звук столь явственен, что, заскочив в потемки прихожей, зажмурившись, ты стоишь, не выпуская кипы папок из рук, и слушаешь стук капель о подоконник. С мокрых волос течет за шиворот.
Включишь свет. Бросишь ключи на полку. Не освобождаясь от пут шарфа, идешь на кухню, грохнув переводы на стол - встанешь. Вода на стекле оставляет мокрые дорожки, поблескивающие в свете фонарей. Задумчиво пролистаешь первую папку, остановившись глазами на стихотворном размере. Блик зеркала в траве.
Das Meer erstralt im Sonnenschein,
Als ob es golden wär.
Ihr Brüder, wenn ich sterbe,
Versenkt mich in das Meer.
Тихий дикторский бубнеж в старом радио опять перекрывают помехи, а капли мокрого снега за окном – тяжелые и полные – в хаосе стучат по жести. Берешь табурет. Идешь в комнату. Ставишь у шкафа. Лезешь на верхнюю полку. Достаешь пыльную картонную коробку и в ней, среди неведомой древности альбомов, - старый коробок из-под маминых туфель, обклеенный кусками бежевых обоев в крупные сильно выцветшие маки. Ладонью пройдешься по теплой шершавой пыли, откроешь крышку. Пара тонких потрепанных тетрадок, несколько цветных восковых карандашей, солдатики, фотография из летнего лагеря. Потрепанная книжка с самодельной обложкой – затертым альбомным листом, загибающимся в уголках и слегка изломанным, приклеенным к корешку. Обложка подписана раскосым мальчишечьим почерком: «По морям вокруг земли. С.С.» Полистав желтые страницы, садишься читать про Карибское море, ссутулившись, опираясь спиной о холодную дверцу шкафа, почти сознавая вину за такое позднее прочтение книжки
из чужого детства.

5.
Брякнув ключом, достаешь из ящика конверт без обратного адреса. И отчего-то идешь пешком на одиннадцатый. И отчего-то, глаза сухо жжет и в горле тяжелый ком, а ты все вслепую ищешь ключи, которые держишь в руках, и ковыряешь замок, и заходишь, и тихо садишься у двери, вскрываешь конверт. Ворох писанины все тем же мальчишечьим почерком о днях, о людях, о времени, текущем непонятно как… приветы.
Вдруг, цепляешься взглядом. Перечитываешь несколько раз: «Сестра, помнишь, ты говорила за день до отъезда, что в мире, делимом на наночастицы, нужно иметь место, somewhere I belong. Остров, на котором ты чувствуешь себя цельным. Глупо признаться в этом: море – не то, что я ждал и когда-то тебе доказывал.
Позавчера…»

Устало смотришь в серую, серую, серую стену. Солнце давно за горизонтом, все лампочки, кнопки и тумблеры застыли в коматозе. Сама не зная, почему, - плачешь, ударившись переносицей о костяшку запястья. Где-то за окнами гулко и холодно проехал троллейбус.

____________________________________________________________________________________
*
Всё море золотом горит
На солнце поутру.
Друзья, меня опустите
В него, когда я умру!