Это цитата сообщения Лилит1997 Оригинальное сообщение

Рахель, первая в Израиле

Она была первой еврейской поэтессой в Израиле, которая начала писать стихи на возрожденном иврите. Сегодня, 20 сентября, день ее рождения.

[показать]

Крохотки радости, счастья - как ящерки хвост:
Моря клочок в городском загустевшем дыму,
Краски заката на скуке оконных корост -
Рада всему.

Рада, как птичьему пению рад птицелов,
Рада всему, что свершилось, случилось, сбылось,
Рада нанизывать бусы сияющих слов -
Все, что взбрелось.



Рахель (Рахель Блувштейн), национальная поэтесса Израиля, родилась в Саратове 20 сентября 1890 года. Отец Рахели – Исер-Лейб Блувштейн восьмилетним ребенком был выкраден из отцовского дома и отдан в кантонисты. Когда через четверть века участник обороны Севастополя Исер-Лейб Блувштейн отслужил свой срок в царской армии, у него никого не было в целом мире. Но он сумел начать жизнь сначала - создал свое дело, разбогател, женился, стал отцом двенадцати детей. Мать Рахели - Софья Мандельштам - была женщиной образованной, знала языки, состояла в переписке с выдающимися деятелями русской культуры - в частности, со Львом Толстым.

Семья переехала в Полтаву, где прошли детство и юность будущей поэтессы. Там она училась в еврейской школе с преподаванием на русском языке и брала первые частные уроки иврита; там же познакомилась с Владимиром Галактионовичем Короленко. С 15 лет писала стихи по-русски.

С детства у Рахель были слабые легкие, и ее посылали в Крым на лечение. Окончив школу, Рахель вместе с младшей сестрой Шошаной поехала учиться в Киев (Рахель — живописи, Шошана — литературе и философии). Тогда же под влиянием старшего брата Якова Блувштейна Рахель присоединилась к сионистскому молодежному движению. А в 1909 году она уже сошла с борта корабля на Землю Израиля. Это было время Второй алии, когда за одно десятилетие - с 1904 по 1914 год - на эту землю переселилось более 40 тысяч человек - в основном, выходцев из России.

Рахель Блувштейн отправляется в Галилею и работает на сельскохозяйственной ферме для девушек, созданной на берегу озера Кинерет. Дни, прожитые там, стали самыми прекрасными в ее жизни. Рахель едет в Тулузу (Франция) учиться на агронома, но Первая мировая война отсекает ее от Эрец Исраэль. Рахель возвращается в Россию, где ее настигает революция и вместе с ней - бедность, голод, скитания, обострение туберкулеза.

Судьба приводит Рахель в Одессу. Там она работает учительницей, занимается переводами с иврита на русский, публикует в еженедельнике «Еврейская мысль» стихи и очерки об Эрец Исраэль. В 1919 году на первом же корабле, отплывавшем после войны и революции в Эрец Исраэль, Рахель покидает Россию, чтобы навсегда вернуться на берега Кинерета.
Здесь одной из первых Рахель вступила в члены киббуца Дгания, но неожиданно заболела скоротечной чахоткой. Из-за болезни она вынуждена была переехать в Иерусалим, потом - в Цфат, а оттуда - в Тель-Авив.

Дальнейшая жизнь поэтессы событиями не очень богата - по настоянию врачей она, эта жизнь, проходит, в основном, в пределах ее комнаты. Но большой мир заменяют стихи. Они все чаще появляются в печати, узнаваемы и ожидаемы читателями. Рахель Блувштейн начинают называть просто Рахелью, и именно так она подписывает свои произведения. Ее поздние стихи наполнены мотивами надвигающейся смерти. Рахель писала простые, сентиментальные стихи, наполненные символикой. Ее творчество проникнуто любовью к природе, сельским пейзажам. Некоторые из стихов Рахели, написанные на русском языке, были впоследствии переведены на иврит и прочно вошли в израильскую поэзию, так что многие и не подозревают об их русском источнике. Пример тому - одна из популярнейших в Израиле песен «Еш ве-нидме...», текст которой - перевод написанного Рахелью по-русски стихотворения «Мне часто кажется, что лгут воспоминанья...». Или, к примеру, ставшее популярной в Израиле песней очень известное ее стихотворение «Кинерет».

Рахели было 20, когда иврит стал для нее языком общения, ей было уже за 30, когда литература стала делом ее жизни, а умерла она в 41 год, став национальной поэтессой еврейского государства. Чувствуя глубокую душевную связь с праматерью Рахелью, в одном из своих стихотворений она написала: «Ее голос звучит в моем»…

Рахель - автор трех сборников стихов и ряда критических очерков. Переводила на иврит Пушкина, Ахматову, Есенина, Верлена, Метерлинка и других.

Умерла Рахель 16 апреля 1931 года, похоронена на берегу ее любимого Кинерета, на знаменитом кладбище, где покоятся многие выдающиеся деятели Израиля.

Именем Рахели Блувштейн названы улицы в Иерусалиме, Петах-Тикве, Ашкелоне, Хайфе, Рамле, Тель-Авиве.

КНИГА МОИХ ПЕСЕН

Те крики, которыми рот мой коверкал
беды и отчаянья миг,
как бусинка к бусинке, здесь на поверке
в тетрадочке песен моих.

Распахнуты настежь все двери и дверцы,
все клейма и раны видны...
И даже коросты щемящего сердца
вы щупать руками вольны.
Нисан, 5687


В ОТЧУЖДЕНИИ

От стенки до стула... Сяду, нахохлюсь, дрожа:
холодно солнцу в плену у холодных небес...
Голос далёкой отчизны – набатом – в ушах:
Встань и иди! Убегай! Что ты делаешь здесь?

От стула до стенки... Встану – без цели, без сил,
В тысячный раз ухвачусь за бесплотный мираж...
Так и брела по дорогам сквозь дождь и хамсин,
Так и любила – сквозь радость и горечь пропаж.
Тель-Авив, 5686


* * *

Можно сто раз воскликнуть: “конец ярму!”,
можно стократ восславить свободы прыть,
но не сломать словами мою тюрьму,
звона цепей не скрыть.

Сердце моё ты держишь в своей горсти –
то приотпустишь, то в кровь сожмёшь кулаком...
А сердце трепещет, дёргается, частит –
просто частит – молчком.


НОЧНОЙ КОШМАР

Меня вели на казнь. Судья потупил взор,
не повернул лица.
Проклятье той, кто сердце на позор
вручит другим сердцам!

Пыль жгла мои ступни. Иссяк последний всплеск
последних сил.
Шипы... колючий куст... глухонемых небес
слепая синь...

Дойду до ям и груд под смерти шепоток
и лишь тогда
я обернусь: а вдруг мелькнет его платок
у стен суда?
5687


ЗАПЕРТ САД

Где же ты? Руке моей навстречу
почему не тянет руку брат?
Почему, смущённый и увечный,
убегает твой короткий взгляд?

Заперт сад. Ни тропки, ни зарницы.
Заперт сад… впусти...
До крови мне в камень колотиться
иль уйти?
Адар, 5687


* * *

Моих настроений и мыслей
недолог осенний расцвет.
Они, как последние листья:
слетели, мелькнули – и нет.

Лишь ты мне – извечное счастье,
земля, мать сухая земля,
в минуты любви и участья,
в годины дубья и колья.

И в детстве, родном и далёком,
и в смерти, совсем налегке,
прижму свою бледную щёку
к твоей загорелой щеке.
5687


ХИТРОСПЛЕТЕНИЯ

Горе мне! Увы... Растут соблазны,
тянут руки в ювелирный ряд,
к тем словам, что светятся алмазно
и огнем рубиновым горят.

Этих слов обличие прекрасно,
величав их царственный удел...
Только блеском притупился глаз мой,
звоном злата слух отяжелел.

Как теперь увижу луч рассвета?
Различу ли зов неслышный твой?
Как теперь... Да полно, я ли это –
верная словам, простым, как вой?
5687


СТЕНА

За мною ходила в детстве
печаль, как вторая тень,
и скорбный наряд отрезал
меня от других детей.

Не дети уже давно мы,
и прошлое то – в огне,
но та же печаль со мною,
и та же печать на мне.

Как прежде, стена меж нами,
но ныне раздел вершит
уже не одежда скорби,
а скорбь сиротской души.
5687


* * *

В моем сердце-саду расцвёл ты, –
нет растения там пышней;
в мои жилы и вены вплёл ты
вязь своих ветвей и корней.
И теперь с восхода до ночи
тихий сад мой гудит, как горн...
это ты, это ты грохочешь
миллионом своих валторн.
12 Нисана, 5690


НЕУЖЕЛИ?

Неужели все это случилось со мной?
Со мной?
Неужели вставала с рассветом в поля
И глотала свой пот земной?

Неужели в горячке весенней страды
Наших тел
С высоты перевязанных туго снопов
В общей песне мой голос пел?
Неужели плыла я в твою чистоту,
В синеву?
О, Кинерет родной! О, Кинерет, Кинерет родной!
Неужели ты был наяву?
5687


ЦВЕТЫ “А ВДРУГ?”

В моем саду среди веселых вод
росли цветы по имени “а вдруг?” –
я им была и верный садовод,
и близкий друг.

И днём, и ночью долгие года
я сторожила, не жалея сил,
чтоб ветер под названием “никогда”
бутонов не скосил.

Но этот ветер был совсем не прост –
он гнул своё, хлестал, наотмашь бил…
и вот теперь мой сад зовут “погост” –
как сад могил.
5688


* * *

Вера мне – в сердце, и в душу – мечты,
не устрашусь наготы листопада;
всё принимаю, иного не надо,
осень, не справишься ты –
зелены мира крутые бока;
осень проклятая, ты далека!
11 Нисана, 5690


БРАТСТВО ЭХА

Залману

Братство эха живет меж нами,
тьмы минувших годов сильней.
Ещё теплится в сердце пламя
тех наивных и чистых дней.

Помню нас на горе, на пике –
моей радости звон и блеск,
твоих глаз глубину, твой тихий,
бледный облик галутных мест…

“Голос твой, – ты сказал, – как песни
пастухов в горах Йегуды…”
Отчего этот миг чудесный
стал нам памятней агады?

В чуждом, воющем, злом бедламе
как прошёл он среди огней?
Отчего это братство – с нами,
тьмы минувших годов сильней?
3 Швата, 5688



* * *

Лишь о себе рассказать я умела...
Узок и мал муравьиный мирок:
Всё напрягала тщедушное тело,
Силилась выполнить тяжкий урок.

В гору крутую ползла неустанно,
Кровью платила за каждую пядь,
Чтобы небрежным щелчком великана
Быть ради шутки отброшенной вспять.

Ах, великан из кошмарной мороки –
Страх муравьиный на веки веков...
Что ж ты зазвал меня, берег далёкий?
Что ж ты солгал мне, огонь маяков?
4 Адара, 5690

* * *

Ко мне пришел ночной гонец,
у изголовья сел.
Во тьме белел его крестец,
провал глазниц чернел.

И стало ясно мне без слов,
что рухнет до утра
тот мост, что время возвело
меж завтра и вчера.

Кулак костлявый погрозил,
прошелестел смешок:
Ты пишешь из последних сил
последний свой стишок!

* * *

И даже отзвук смолк... Ни слитков, ни монет
из тех, былых пещер и кладов, и ларцов.
Без них увял мой дух, без них угас мой свет,
мой день - свинцов.

Как это пережить? Как пересилить их -
сегодняшний отврат и завтрашний отказ -
без мыслей о былом, и чудных, и простых,
без памяти о нас?


Напев тоски

Ты услышь меня, незабвенный мой,
Ты услышь меня - где б твой ни был кров -
Как летит поверх пустоты земной
Мой тоскливый плач, мой тоскливый зов.

Необъятен мир, в нем дорог не счесть,
На глоточек встреч - океан потерь,
Горячи мольбы, беспощадна весть,
Не сыскать того, кто шагнул за дверь.

Мой вечерний луч все видней, видней,
Близок смертный час - не боюсь его...
Буду ждать тебя до скончанья дней,
Как ждала Рахель своего.

* * *
Вернуться в странный мир давно отцветших слов
и выцветших чернил,
где лист, хоть пожелтел, но формы не сменил,
где запах прежних снов.

Как властен их диктат, как ласков их привет,
как страшен их кулак!
Как будто подан знак - всего лишь подан знак -
и нет прошедших лет.

* * *

Дни бывают - ни смысла, ни связи,
словно мир потерял благодать.
Дни, когда из-за крови и грязи
даже неба клочка не видать.

Дни бывают - как раб утомленный,
раб поставленный воду толочь,
дни без зла, без добра, без резона,
как сырая, туманная ночь.

20-го Эяра, 5686

Моей Стране

Ни жертвой огневой,
ни гимном вдохновенным
не послужу тебе,
Страна моя, увы,
Ну, разве что - травой
на берегах Ярдена...
Ну, разве что - тропой
среди травы.

Мой бедный вклад убог -
я это знаю, мама...
Мой бедный вклад убог -
дочерний грех и стих...
Я - праздничный рожок
среди дневного гама.
Я - тихий плач ночной
в глазах твоих.

Тель-Авив, 5686
 

Рахель

Ее песни во мне звенят,
ее кровь - в моей...
О, Рахель, мать матерей,
дева белых ягнят.

Оттого-то мне так постыл
городской чертог,
что метался ее платок
на ветрах пустынь.

Оттого-то спокойны так
этих странствий дни -
просто помнят мои ступни
материнский шаг.

5686

Кинерет

Как близки Голаны - вот они, потрогай!
Но строга твердыня: не пошутишь там...
Дед Хермон кемарит, разбросав отроги,
холодок сбегает по крутым хребтам.

Там к воде склонился берег низкой пальмой -
плещется, смеется, дрыгает ногой,
как шалун-мальчишка, нежный и нахальный,
каждый день - все тот же, каждый день - другой.

Алой кровью маков загорятся склоны,
крокусы ответят желтизной полей...
Здесь бывает зелень всемеро зелёней,
здесь бывает небо всемеро синей.

Даже если тело сносится, как платье,
и чужие хоры в сердце запоют,
как могу забыть я, как могу предать я
мой родной Кинерет, молодость мою?

Тель-Авив, 5687