Он сидел за столом, сколоченным из толстенных плах. Исхудавший, заросший густой щетиной. Жареная курица дерга¬лась в его ладонях, как живая, он вонзал зубы в мясо и резко дергал головой назад, отрывая куски, глотал, не прожевав толком, торопливо отхлебывал эль, давился, кашлял. Справа стояло на¬битое наспех обглоданными костями блюдо, слева стояли рядком кувшины. Парочка зажиточных йоменов, оборванный монах, важничавший писец, белобрысый клирик и несколько крепко пахнущих селедкой рыбаков теснились поближе к двери — на всякий случай. За окном было густо-синее кентское небо, скучные холмы и старая римская дорога, пережившая не одну династию английских королей.
Он отшвырнул пригоршню куриных костей и схватил кувшин. Запрокинул голову, эль потек на грязную старую кольчугу, на худые колени. Допив, размахнулся и грохнул кувшин об стену. Брызнули мокрые черепки.
— Вот такие-то дела,— со вздохом сказал в пространство трактирщик. Бесхитростное на первый взгляд замечание имело массу оттенков и сейчас вполне сошло бы за попытку начать разговор.
— Песок, — сказал рыцарь, ни на кого не глядя. — И снова песок. И сто раз песок, болваны...
Он поднял обеими руками меч и с силой воткнул его в пол, целя в некстати прошмыгнувшую кошку, но промазал.
— Там нет кошек, — сказал он вдруг. — И ничего там нет,
кроме песка. Песок взметается пыльными бурями, а из бурь на¬
летают сарацины. Господи, ну почему? Почему все оказалось так
непохоже на саги и эпосы? Когда мы высадились в Алеппо, каж¬
дый был Тэйллефером или уж Роландом по крайней мере. Мы
грезили снами о смуглых красавицах, набитых драгоценностями
подвалах и блистательных поединках на глазах у короля. А ничего
этого нет. — Он сгреб пустой кувшин и шваркнул им в монаха,
снесшего это с христианским смирением. — Ристалища оберну¬
лись нудными каждодневными рубками, божественные красави-
цы — толстыми скучными шлюхами, а гроб господень — просто щербатая и пыльная каменная плита. А султан Саладин никак не желает покориться, прах его побери...
— Но пряности... — осторожно сказал трактирщик, стоя так, чтобы при необходимости нырнуть за дверь. Совсем мальчишка, подумал он жалеючи.
— Пряности... — Глаза рыцаря были трезвыми и стеклянны¬ми. — Подумаешь, достижение — привезли сотню мешков с при¬правами для супа... Где зачарованные принцессы, я тебя спраши¬ваю? Где волшебные самоцветы? Где колдуны? Где драконы? Будь они все прокляты — и Ричард Львиное Сердце, и Болдуин, и остальные! Они отравили нам души. Они обманули нас. Они обе¬щали небывалые приключения, прекрасные чужие страны, похо¬жие на миражи, а привели в преисподнюю — чахлые пальмы, верблюжий навоз и грязные лачуги, над которыми глупо вздыма¬ется крепость Крак...
Окно выходило на юг. На юге лежала та далекая земля, от¬куда он приплыл вчера. Он скривил губы, отвернулся и звонко плюнул на пол. Беззвучно подкравшийся трактирщик ловко по¬ставил рядом с его обтянутым дырявой кольчугой локтем полный кувшин.
— Я и смотреть не хочу в ту сторону, — громко объявил ры¬царь. — Той стороны света для меня не существует. Есть только север, запад и восток — и никакого юга с сопутствующими румба¬ми. Там смешались с песком глупые иллюзии несчастных юнцов. Там рассыпались прахом честолюбивые мечты о подвигах, позво¬ливших бы нам превзойти Нибелунгов, Роланда и Ланселота, по¬ставивших бы нас выше рыцарей короля логров. А у меня даже Изольды нет. И Дюрандаля нет. — Он допил эль и утер губы коль¬чужным рукавом, оцарапав их до крови.
— Что же, все вернулись? — тихо поинтересовался трактир¬щик.
Рыцарь мутно посмотрел на него, захохотал, махнул рукой: —Какое там, старина... Это я один вернулся. А эти болваны по-прежнему барахтаются в песках. Через неделю штурм Иеруса¬лима, будут реветь трубы, будут трещать копья, и кучка упрямых идиотов усердно станет притворяться, что за их спинами — Рон-
севаль... Ну и пусть. Сколько угодно. Только без меня. В этом мире нет ничего среднего. Либо gодвиг, либо скучная возня. И третьего не дано. А они там четвертый год играют в кошки-мышки с сарацинскими разъездами, жрут самогон из фиников и притворяются, что обрели желаемое, что именно к этому и стре¬мились. И ни у кого не хватает смелости признаться, что ошиб¬лись и обрели не то, что искали, гонор не позволяет им вернуться, упрямство заставляет ломать комедию дальше, дальше... Ну и черт с ними. Никогда не поздно прозреть и поумнеть. Плевал я на их проклятый песок... Держи.
Он швырнул на стол горсть диковинных монет. Рисунок на них был странный, чужой, невиданный, но трактирщик попробовал одну на зуб и успокоился — настоящее полновесное золото. Рыцарь сгреб в охапку меч, шлем, щит, узел с чем-то тяжелым и направился к двери, роняя то одно, то другое, подбирая с черты¬ханиями. Все молча смотрели ему вслед.
Трактирщик, кланяясь, подвел худого рыжего коня, помог при¬торочить к седлу доспехи и узел с добычей. Над ними было густо¬синее кентское небо, вдали белела старая римская дорога, зеленели сглаженные временем холмы.
Рыцарь не сразу взобрался на коня. Он стоял, пошатываясь, положив руку на седло, смотрел на юг, и в глазах у него была смертная тоска.

1984 (с) Александр Бушков