– Мой мальчик, – сказала мне бабушка. – Много на свете тайн и загадок… Но есть между ними одна – самая важная…

Вот стоит весна, надувается почка, и завтра прорежется из нее лист, расправится к лету и будет трепетать на ветру день и ночь, пока не устанет в нем бродить сок, и не обозлится ветер... и тогда, желтый, он упадет на землю, и его заметет навсегда горный снег, – и ты переменишь шкурку, а потом – еще раз, и – еще… Но и это не будет вечно… потому что – запомни:

Кролики не живут долго, а – только тысячу дней! – и она хлопнула в ладоши: «Беги!»

И я побежал, не оглядываясь.

…И было много солнца, много лазурного неба и сочных трав. Была земляничная роса по утрам и леденцовые листья в полдень, были дикие зернышки граната и веселый грушевый сок в садах, были черствые корешки по ночам, пряная кора и над ручьем – хрупкие сердцевинки… И один раз, в потемках, был – гриб, а другой – на горе – надкушенное семечко мандрагоры… –

и так незаметно и вдруг пробежало триста тридцать три дня.

И наступил вечер: теплый, золотистый, с коричневыми тенями по дорогам, с оранжевым перышком облака на небесах! Так хорошо было лежать во мху, покусывая упругую травинку. Вдыхать плывущие из лесу ароматы, слышать торопливые секунды кузнечиков и хмельную шарманку шмеля.

Как вдруг – встревожился ветер. Закрутились листы. Полетела с суков темная пыль… И с корявой ветки свесился до земли – змей.

– Кро-олик! – выдохнул он. – Какое счастье!

И робкая листва прошептала: «…счастье!»

– Ты еще такой маленький.

И я, завороженный, ответил:

– …Да.

– Но ты уже ел надкушенное семечко мандрагоры… горы?

– Да, – признался я. – Уже ел… ел!

– Тогда послушай, – прошептал змей задушевно. – Может быть, ты не боишься Смерти… смерти?

– Смерти? – вздрогнул я, – и вспомнил, что кролики не живут долго… и, чтобы не слышать трусливого эха, тихо ответил:

– Нет.

– Значит, ты тот самый кролик, которому не страшна Смерть? – засмотрелся он на меня.

– Наверно… – горько сказал я и поднялся… Уплыло перышко облака. Выбежали сумерки. Заныли комары. «Ведь я еще ничего не видел!» – подумал я.

– Я так и думал, – шумно вздохнул змей. – Значит, ты побудешь со мной, смелый кролик, и когда Она придет, закроешь мне глаза?

– Закрыть вам глаза?

– Если тебе не трудно… – и он положил титаническую челюсть на камень. – Ведь это грустно: глядеть на мир, в котором есть все, кроме тебя…

– Да, – прошептал я и сел возле него.

– Спасибо! – просвистел змей. – У тебя должны быть счастливые лапки: возьми на память мой зуб… Ведь кролики не живут долго, а – только тысячу дней.

…И когда взошла над миром восковая луна, и вытянулись на поляне торжественные тени, и зарыдал кто-то маленький в лесу – я закрыл змею глаза, чтобы ему не было грустно, взял зуб и пошел в сторону утра.

…и шел еще много дней, храня зуб в кулаке, и видел: как в черном омуте – стоит лотос, и в следу крокодила живет цветок, и в зыбучих песках борется пальмовый корень, а под панцирем снега – ключ… и еще: мрак в глазах светлячков, в расколотых камнях – птиц, в брошенных гнездах – жемчуг… и – колокольчики в мхах, и яйцо на скале, и играющего с мотыльком тигра… –

И в ветреный вечер шестьсот шестьдесят шестого дня я увидел на спуске к реке – рыбу. Широко открыв рот, она карабкалась по склону, перебирая по сыпучим камушкам сильными плавниками.

И я спросил ее:

– Рыба, что вы делаете?

– Иду, – ответила она просто.

– Интересно, куда вы идете? – улыбнулся я.

– Подышать ветерком, – сказала она, проходя.

– Я так и думал! – обрадовался я.

– Ты так и думал? – замерла рыба… и – оглянулась:

– Может, ты кролик, который видел в расколотых камнях – птиц?

– Да, – кивнул я. – А что?

– Тогда, может быть, ты не откажешься посадить рыбу на дерево? – спросила она.

– Мне так жаль, – вздохнул я, – но я совсем не умею ползать по деревьям, ветреная рыба.

– Не беда! – сказала она. – Ведь у тебя такая пушистая шкурка! Выпряди из нее нить, перебрось через высокое дерево – и подними меня к самому ветру.

– Но это последняя моя шкурка. – …вспомнил я.

– Но ведь у тебя останется душа! – изумилась рыба.

– Душа? – повторил я и подумал: «Значит, у меня есть душа…» – и я скрутил из шерсти долгую нить, перебросил через самое высокое дерево, посадил рыбу – и поднял к небу.

– Спасибо! – прокричала она с высоты. – Перед Смертью так весело попить вольного ветра! …Возьми же на память мою воздушную внутренность. Ведь кролики не живут долго, а – только тысячу дней. – И жадно вздохнув, она прикрепила на нитку воздушный пузырь – и ее плавники зазвенели при первом свете звезды.

А я полетел по следу последних дней:

И душа замирала при каждом движении ветра… – но я уже чувствовал, как он отзывчив, и какая вещая свежесть в его древних руках! И мне открывалось – глубокое вдохновение в лени лотоса и бесконечная усталость в горсти земли, и в вспышках молний – грозная зависть к цветку, и святой ужас – на ликах болот… и еще – сумасшедшая веселость во тьме лесного ключа, и месть лютых песков, обманутых морем… И я уже понимал, зачем так прохладны поцелуи снега, и терпеливо мужество камня, и какую тайну ищут на земле облака... –

как пролетело девятьсот девяносто девять дней.

И в последний день своих дней – осенним утром – я проснулся на горной поляне: стадо снега спало на травах, блистая из-под звездных ресниц разноцветными снами. Воздух был пронзителен и синь.

«Вот и все…» – вздохнул я.

И тут –

выбежал из-за горизонта зеленый луч солнца, разрезал хрустящий туман – и родниковая радуга встала перед лицом!

То, не дыша, качалась на поникшем колоске необычайная бабочка, и тонкий луч купался в ее высоких крыльях.

«Какое дивное существо!» – подумал я, и что-то неведомое легло на сердце… и, забывая все на свете, я тронул стебелек.

– Ах! – вздохнула бабочка, и я увидел: в ее детских глазах стоит небесная печаль.

– Ваш драгоценный наряд так прекрасен… – промолвил я, как во сне. И она ответила:

– О, да…

– …а ваши глаза так грустны.

И она сказала:

– Конечно… – и подняла на меня незабываемый взгляд. – Разве вы не знаете мою тайну?

– Тайну? – вздрогнул я.

– Да… – вздохнула она. – Вот пройдет серебряное утро, кончится золотой день, наступит черная ночь. – и высоко поднимется над миром светозарная луна! И я полечу на ее чудный свет, докуда хватит сил… и уж мне никогда не вернуться обратно…

– Никогда? – не мог поверить я.

– Никогда! – и ее глаза стали капельками слез.

– Как же так? – прошептал я. – Как же тогда… вы можете лететь – к ней? – и у меня вспыхнула надежда.

– О! – с таинственной грустью улыбнулась бабочка – и я почувствовал, какая бездна нас разлучает! – Ведь это – моя судьба!

– Судьба… – повторил я безнадежно и прошептал:

«Значит, и вам нет спасения».

– Увы, – проговорила она в пространство. – Ведь для спасения есть лишь единственное средство: кто не побоялся посмотреть в глаза змею и понял слова рыбы… тот может стереть в последний свой день лунный песок забвения, и тогда – если посыпать крылья той расколдованной пылью, то они станут – бессмертны…

– Неужели? – замер я, и у меня поледенели лапки. – Лунная бабочка! Позвольте, я сотру для вас эту пыль! Ведь у меня как раз есть бесстрашный зуб змея и еще – рыбий пузырь, полный чистого ветра, и еще – целый день жизни!

– Ах! – ужаснулась она, сжав стебелек.

– Только не бойтесь! – закричал я, боясь медлить… и подбросил вверх летучий дар рыбы, – когда полетите сегодня ночью на высокий свет: у вас хватит сил! – и ухватившись за убегающую нить, я поспешил, исполненный главной тайны,

в далекое небо…

И

с тех пор,

лишь опустятся на землю

туманы ночей, и всплывет из глубоких небес светоносное зеркальце, как уж летит в его таинственном свете небесное существо, и тонкая пыль осеняет его легкие крылья – то отчаянный кролик толчет на луне порошок бессмертия, и верный ветер разносит его окрест… а кролик торопится, крошит тяжелым зубом каленый песок забвения – не переводит дух: «Ведь кролики не живут долго!» – и вот-вот кончится его день…

Но

есть между тайнами тайна: л у н н ы й д е н ь н и к о г д а н е к о н ч а е т с я 

(с)Сергей Спирихин