На смерть врача.

В углу последняя свеча,
Горят окладами иконы,
Приправлены сопеньем стоны...
В постели -- мумия врача.

На стенах намалеван вечер,
На простынях застыл изгиб,
Аквариум содержит рыб
И им дышать как будто нечем.

В открытой книге палый лист,
Засушенный, по-детски хрупкий --
Как он. А капитан из рубки
Играет с моряками в вист.

И врач глядит на капитана
Через прозрачное стекло,
Из горла что-то потекло,
Как через трещину стакана.

Он сам лечил, он знает шансы,
Но ставит фишку на зеро,
И мчит, пока не рассвело,
На свой же вызов дилижансом.

Его почти уже вдова
Мычит и, видимо от горя,
В себя впускает липко море
Захарки, чья стезя -- дрова.

Захарка глуп, но он смекает,
Что лагерь барина разбит,
И в такт наезднице мычит,
Пока заноза издыхает.

А чахлый бдетель этой ночи
Все думает, который час.
И почему фонарь погас
И отчего он жить так хочет.

Он оставляет здесь свой нос,
Одежду, портсигар и руки.
Он пользы не принес науке:
Лечил простуду да понос.

Свою жену он не любил:
И черт бы с ней, что изменяет,
От сына ветошью воняет,
А дочь, та -- сущий крокодил.

И все, что он ни вспоминал,
Как бритвой резало у паха.
Нащупав сердце под рубахой,
Он выпил яд и запищал.

Сбежались мыши из-под стен,
Найдя в нем своего собрата:
Теперь у них персоной грата
Он стал и был доволен тем.

Король мышей, и хвост имеет;
Хоть сер, но складно говорит
И делает бесстрашный вид,
Но перед кошками робеет.

Рассвет. С иголочки вдова
Пульсирует на шее жилкой
И смотрит с озорной ухмылкой
На сердцу милые дрова.