"Видит Бог, не я это затеял. Она обрушилась на меня, как судьба. Позже она говорила, что все решилось в ту минуту,когда я вышел из подъезда в красной курточке, с рассеченной щекой, седой и красивый, совсем не такой, каким она ожидала меня увидеть. Я бы безобразен - опухший от пьянства, с набрякшими подглазьями, тяжелыми коричневыми веками, соскальзывающим взглядом, шрам на шее гноился. Хорошим во мне было одно: я не притворялся, не позировал, готов был идти до конца по своей гибельной тропке.
Я долго оставался беспечен.

Мне казалось, что тут - то я хорошо защищен. Уже была близость, милая и неловкая, были слова, трогающие и чуть смешные, - не мог же я всерьез пребывать в образе седого, усталого красавца, - были стихи, трогающие сильнее слов, и не смешные , потому что в них я отчетливо сознавал свою условность; было то, что я понял лишь потом, - стремительно и неудержимо надвигающийся мир другого человека, и я был так же беспомощен перед этим миром, как обитатели курильского островка перед десятиметровой волной, слизнувшей их вместе с островком.
Я понял что негаданное свершилось, лишь тогда когда она запрыгала передо мной черным придурком псом с мохнатой мордой и шерстью, как пальмовый войлок; когда она заговорила со мной тихим , загробным голосом моего шофера, когда кофе и поджаренный хлеб оказались с привкусом ее , когда ее лицо впечаталось во все, что меня окружало.
Она воплотилась во всех мужчин и во всех животных, во все вещи и во все явления. Но, умница, она никогда не воплощалась в молодых женщин, поэтому я их словно и не видел. Я жил в мире, населенном добрыми мужчинами, прекрасными старухами, детьми и животными, чужими вещами, в мире, достигшем совершенства восходов и заката , рассветов и сумерек, дождей и снегопадов и где не было ни одного юного женского лица. Я не удивлялся и не жалел об этом. Я жил в мире, бесконечно щедро и полно населенном одною ею. Я был схвачен, но поначалу еще барахтался, еще цеплялся за то единственное, что всегда мог противопоставить хаосу в себе и вне себя, за свой твердый рабочий распорядок. Но и это полетело к черу.
Меня вызвали в Ленинград. Мы уговорились, что она приедет ко мне, но перед самым моим отъездом поссорились. И все же я верил что она приедет ко мне. Когда поезд отошел от перрона, я запер дверь купе, в котором был один, и начал молиться. Последние годы я обременял Бога только маленькими поручениями:"сделай так, чтобы бензина хватило до дачи", "сделай так чтобы мне подали карский шашлык"...Давно прошло то время, когда я вымаливал людям, растениям и животным долголетие, счастье, прочность, когда я был наместником Бога и смело ходатайствовал перед Ним за всех маленьких на земле. У меня не убавилось веры в Бога, убавилась лишь вера в его всемогущество. Я бы не стал молиться, если бы не знал что она приедет. Я верил в нее и просил Бога не о многом: только помочь, только проследить, чтобы случайное недоразумение не помешало ей. "Миленький Боженька, сделай, чтобы она достала билеты на завтра! Миленький, любименький Боженька, сделай, чтобы она достала билет на "Красную стрелу", на "Стрелу", не на дизель, одно мягкое место в "Стреле" даруй ей, милый Боженька!..И чтобы она не опоздала на поезд, прошу тебя, миленький, любименький Боженька!..Пусть дежурит Володя Готвальд, миленький Боженька, тогда такси придет вовремя, сделай, чтобы дежурил Володя Готвальд!"
Она думала что я не ждал ее. А я так ждал и так готовился! Самое трудное было не позвонить, не дать ей этот единственный шанс к неприезду. Я принял меры и вечером предоставил свой номер двум подонкам с двумя проститутками. Пока они пили, бесчинствовали и по очереди бегали в ванну, я сидел у телефона и щемяще чувствовал поэтичность черного лакированного ящика с черным, некрасиво извивающимся шнуром. Он через минуту мог дать мне ее голос. А этого нельзя, нельзя подсказывать судьбе. Ты приедешь, обязательно приедешь, если я буду тих, нем и покорен твоему выбору, твоему решению. Ровно в полночь телефон потерял свою власть надо мной, ты была в пути.
Теперь я стал строителем. Я построил для нее Зимний дворец и всю набережную, биржу и Кунсткамеру, Казанский собор и Гостинный двор, Петропавловскую крепость и Адмиралтейство, я так просто и сильно возвел здание Академии наук, чтобы по утрам его гладкие стены принимали на себя все солнце, я перекинул мосты через Неву и через Фонтанку, поставил ростральные колонны и Александрийский столп, в расчете на его тяжесть, ничем его не укрепив, чтобы только удивить ее; каждый парк я обнес решеткой, перебросив арки там где дома мешали прорыву улиц к площадям. Я пренебрег только окраинами, потому что ей было не до них. Я так тщательно, кропотливо, широко и нежно создавал для нее город, что мне едва хватило ночи, и когда утром раздался стук в дверь, я открыл ей непроспанный, усталый, мятый , растрепанный, каким и бывает строитель, только что уложивший последние кирпичи.
Напрасен был мой ночной труд. Город оказался нам почти не нужен. К чему пышные декорации, для нашего накала достаточно просто сукон. К чему был Медный всадник, коль она была и Петром, и конем, и змей под его копытом. Нам нужны были лишь мы сами да площадка - мой дочерна прокуренный номер да зрители: пусть безотчетно, но мы сознавали, что являем собой зрелище, - их в избытке оказалось с первого же дня. Помню, мне так нужно было заплакать в этот первый же наш день. Заплакать оттого , что все свершилось, что она приехала, что Бог ничего не напутал, лишь вместо мягкого дал ей жесткое место, заплакать, чтобы откупиться от судьбы, да не прервет она начавшегося, но я умею плакать лишь когда гибнут мои собаки. Я стыжусь слез, как громкой или слишком откровенной фразы. Я придрался к смерти Фатьянова - и разрыдался во всю грудь. Я плакал над собой и над нею, и оттого, что нам хорошо сейчас и что никогда больше не будет так хорошо, будет лучше, будет хуже , но так не будет. ..."

Ю. Нагибин."Дневник"