Тот, кто есть личность, имеет и философию своей личности.

Каждый смотрит на себя чужими глазами и продолжает орудовать своими весами.

Лёгкая добыча кажется гордым натурам чем-то презренным, они испытывают наслаждение лишь при виде не сломленных людей, которые могли бы стать им врагами, и равным образом при виде труднодостижимых сокровищ.

Яд, от которого гибнет слабая натура, есть для сильного усиление — и он даже не называет его ядом.

Во всё хорошо сказанное верят.

Жизнь — это долгая смерть.

В великодушии есть столько же эгоизма, сколько и в мести, только этот эгоизм другого качества.

Всякий большой шум заставляет нас полагать счастьем тишину и даль.

Названия народов суть по обыкновению оскорбительные клички.

Кто знает себя глубоко, заботится о ясности; кто хотел бы казаться толпе глубоким, заботится о темноте. Ибо толпа считает глубоким всё то, чему она не может видеть дна: она так пуглива и так неохотно лезет в воду!

Слышат только те вопросы, на которые в состоянии найти ответ.

Снится или ничего, или что-то интересное. Нужно учится и бодрствовать так же: или никак, или интересно.

Что же такое в конце концов человеческие истины? Это неопровержимые человеческие заблуждения.

Я люблю быть в неведении относительно будущего и не желаю погибнуть от нетерпения и предвкушения обещанных событий.

И любви надо учиться.

Разве дисциплина научного ума не начинается с того, что не позволяешь себе больше никаких убеждений? А разве ЭТО не есть убеждение?

Чем меньше умеет некто повелевать, тем назойливее влечётся он к тому, кто повелевает, и повелевает строго.

Всюду, где человек приходит к основополагающему убеждению, что им должны повелевать, он становится «верующим».

Женщины «отдаются роли» даже тогда, когда они — отдаются... Женщина так артистична...

Учёная книга всегда отражает покалеченную душу: всякое ремесло калечит.
Когда пишут, хотят быть не только понятыми, но и равным образом не понятыми.

С глубокими проблемами у меня обстоит так же, как с холодной ванной, — мигом туда, мигом оттуда.