Ф. Нитче. Нитче о Вагнере. - СПб., 1907.

Чего требует философ от себя прежде всего и в конце концов? Победить в себе свое время, стать «безвременным». С чем, стало быть, приходится ему вести самую упорную борьбу? С тем, в чем именно он является сыном своего времени.

Заметили ли, что музыка делает свободным ум? Дает крылья мысли? Что становишься тем более философом, чем более становишься музыкантом? – Серое небо абстракции как бы бороздят молнии; свет достаточно силен для всего филигранного в вещах; великие проблемы близки к постижению; мир, озираемый как бы с горы… И неожиданно ко мне на колени падают ответы, маленький град из льда и мудрости, из решенных проблем.

Я часто спрашивал себя, не более ли я обязан самым тяжелым годам моей жизни, чем каким-либо другим. Как учит меня моя внутренняя природа, все необходимое, если смотреть на него с высоты и в смысле великой экономии, есть также и полезное само по себе, - нужно не только нести его, нужно его любить…

И что касается моей долгой хворости, разве я не обязан ей несказанно больше, чем моему здоровью? Я обязан ей высшим здоровьем, таким, которое становится сильнее от всего, что его не убивает! – Я обязан ей также моей философией.

Я сомневаюсь, чтобы такое страдание «улучшало»: но я знаю, что оно нас углубляет… Все равно, научаемся ли мы противопоставлять уму нашу гордость, нашу насмешку, нашу силу воли; все равно, отступаем ли мы перед страданием в это ничто, в немую, неподвижную, глухую покорность, самозабвение, самоугашение: из таких долгих опасных упражнений в господстве над собой выходишь другим человеком, с несколькими лишними вопросительными знаками, - прежде всего с волей спрашивать впредь больше, глубже, строже, суровее, злее, тише, чем когда-либо до сих пор спрашивали на земле…

Самое удивительное одно: после этого имеешь другой вкус – второй вкус. Из таких пропастей возвращаешься новорожденным, со снятой кожей, более восприимчивым, более злобным, с более тонким вкусом к радости, с более нежным языком для всего хорошего, с более веселыми чувствами, со второй, более опасной невинностью в радости, одновременно и более ребячливым, и во сто раз более утонченным, чем был когда-нибудь до этого.