Из статьи Н. Лосского. Обоснование мистического эмпиризма. – Вопросы философии и психологии. № 72. 1904 г.

В душе каждого человека, не слишком забитого судьбою, не слишком оттесненного на низшие ступени духовного существования, пылает фаустовская жажда бесконечной широты жизни.
Кто из нас не испытывал желания жить одновременно и в своем отечестве, волнуясь всеми интересами нашей родины, и в то же время где-нибудь в Париже, Лондоне или Швейцарии в кругу других, но тоже близких интересов и людей? Как тяжело думать, что вот, может быть, в эту самую минуту в Москве поет великий певец-артист, в Париже обсуждается доклад замечательного ученого…, где-нибудь в Венеции в чудную лунную ночь целая флотилия гондол собралась вокруг красавцев-певцов и музыкантов…, или, наконец, где-нибудь на Кавказе «Терек воет, дик и злобен», и все это живет и движется без меня, я не могу слиться со всею этою бесконечною жизнью.
Высшего удовлетворения достигли бы мы, если бы могли так отождествиться со всем этим миром, что всякое другое я было бы также и моим я.
Однако всем этим желаниям полагает конец жалкая ограниченность индивидуального бытия, приковывающая меня к ничтожному комку материи, к моему телу, замыкающая меня в душную комнату и предоставляющая мне лишь тесный круг деятельности.
Но если мое я не может расшириться и отождествиться с другими я, то все же у меня есть средство выйти из границ своего я, хотя бы отчасти: оно заключается в знании.