Я с мая, когда «Токио!» впервые посмотрел, пестую нехитрую, но красивую по-моему теорию, что караксовская новелла «Говно» (про нее и про Гондри с Бон Чун-Хо Стас писал из Канн) — это идеальная метафора жизни современного художника. Кто фильм еще не видел (а он скоро выходит) — тем, наверное, неинтересно читать будет, ну вы тогда не читайте.

Начинается все с того, что Говно — художник, существо не от мира сего, откуда-то (т.е. из вполне конкретного места) выпрыгивает, смешно ходит, толкается, игнорирует устои — всем занятно, среди молодежи постмодернистский восторг, крики «Merde is great». Потом у него появляются более мощные выразительные средства — ящик с гранатами, которые он принимается с нарастающим азартом использовать: ущерб от его деятельности растет, кому-то оторвало голову, никому уже не смешно, общество хочет призвать художника к ответу. На этом этапе появляется адвокат месье Воланд — это критик (в благородном французском понимании этого слова), интерпретатор, культуртреггер, Марат Гельман, кто угодно; он одной с художником крови, говорит с ним на одном языке, но сам не рискует, а служит коммуникатором между ним и миром людей. Их затяжные беседы на говноязыке, которые бедные японцы слушают вытащив глаза, можно трактровать буквально — как пародию на культурологическую рипс нимаду, а можно шире — как просто разговор людей находящихся на одной культурной волне, там же все на междометиях и причмокиваниях может быть. Притом, когда Говно расшифровывают, обнаруживается его собственная боль, его контры с его собственным говнобогом, который «всегда посылает его к тем, кого он больше всех ненавидит», то, что он, в конце концов, не может не быть Говном. То есть, большинство работников искусства любят выводить художника существом высшего порядка, а Каракс трактрует его как урода. Эпического, великого, необъяснимого, но урода. Говно с большой буквы. Вот я вышел из зала, вижу как Ферарра пытается убить официанта, который ему пиво не дал, и понимаю — вот еще один, даже мимика та же.

Перед показом случайно забрел на очень грустную и очень странную пресс-конференцию Каракса. Там, скажем, был человек, который хотел больше узнать о языке, на котором говорят говнолюди — притом у него самого какой-то почти фатальный дефект речи был, слова вырывались со страшным хрипом и бульканьем, — понятно, что тут ничего смешного нет, но удивительно все-таки.

Я в итоге набрался смелости и все-таки спросил Каракса считает ли он, что Говно это собирательный образ художника в современном мире. Каракс грустно посмотрел на свою сигарету и как-то с нежность и отчаяньем одновременно сказал: «Merde c’est moi».