Краны в городе закрылись.
Тёплая балтийская ночь сползала по шпилю, текла по улочкам, лезла под одеяло.
- Это ты, Петич? – встрепенулась надежда в Фиалкиной.
- Хороший вопрос, – упрекнул Петич. – Кого ещё спросишь?
- Дурачок, – улыбнулась Фиалкина, – показалось мне, или вправду погладил?
- Скажи ещё - на гитаре сыграл, - посоветовал Петич. - И так гладкая.

- Все краны в городе мои, – говаривал Петич, – чуть что – перекрою.

- Уходи от него к режиссеру Ласкису, - шептала актриса Кубышкина. - Все коленки мне твой исщипал. Не отстанет. А ещё Багулькина с Хорошкиной. Кобель.
- Как? - бралась за голову Фиалкина. - Все краны в городе его. Перекроет. И детки ведь.
- ПодЕлите. Две на два. Ровно по одной получается.
- То-то и оно. Где на эту одну времени взять? Пусть уж щиплет, зато при детях, обе на нём. Мне же ехать скоро, забыла? А потом эфир.

Кран на баллоне не открывался.
Юный брат Бандероса наклонился к Фиалкиной.
- Май ай хэлп ию, мисс? - спросил он на ломаном североамериканском.
- Ез сэнкюу, - согласилась Фиалкина, - бат айем миссис.
- Зис стопкок из вэри гуд, - сказал Бандерос, глядя на коленки Фиалкиной.
- Самуан вэри штронг танд оф зис тап - пробормотал он, поворачивая вентиль и как бы невзначай наступая Фиалкиной на ласту.
- Хиз май хазбэнд. Хи кан, - объяснила Фиалкина, вытаскивая из ласты дивную свою ножку. Ножка была загорелая, длинная, стройная до самой попы и там тоже.
Шесть фонарей Lumen и четырнадцать фонарей Vega засияли в глазах Бандероса. Под гидрокостюмом не желало скрываться большое женское счастье.
Наклонившись, будто за ластой, к самой коленке Фиалкиной, почти коснувшись невинного божества беспринципными губами, увидел вдруг Бандерос в её руке ледоруб.
- Что это? - спросил он на чистом английском.
- Это ледоруб, - произнесла Фиалкина с четкостью диктора Би-Би-Си.
- Зачем это? – тревожился Бандерос.
- Под водой есть горы. Я хочу взобраться на одну из них.
- Я окуну вас в самые глубокие глубины, подниму на самую высокую вершину, позвольте только взять вашу нежную ручку в мою грубую, волосатую руку с песком под ногтями и отвести вас на собственную мою яхту длиной пятьдесят футов, купленную на честно заработанные деньги в кредит и почти новую, - рассказал о своей мечте Бандерос. Возомнивший, не боялся он уже ледоруба, но и коленки почем зря не хватал.
- Зачем? - спросила Фиалкина будто ей интересно.
- Чтоб погрузиться в пучину, - образно ответил Бандерос.
- Нет, - ответила Фиалкина твердо, как у Бандероса. - Мне в субботу в эфир. А пучина ваша станет тринадцатой роковой мистейк в моей жизни. Плохая примета.
И тихо добавила на ломаном английском:
- Донт мэйк ми ригрет... Ай лав май хазбэнд. Ви лав ичь азэ.
Бандерос не расслышал даже.
- Айл дю энисин ю вот – не сдавался он.
- Ай вонт лет энибоды дистрой май лайф – отрезала Фиалкина.
Она собрала и убрала в сумку все свои сандалии, улыбнулась Бандеросу и пошла нырять с инструктором Ниро. Ниро был тих и похож на Владимира Васильевича, терапевта и ветерана областной больницы. У Ниро было семь падей, на глубине он не лапал, хороший, одним словом, инструктор.
- Мучача брава, - ласково и грустно попрощался на местном наречии Бандерос.

Краны были вычищены.
- Молодцы, девчонки - похвалил Петич. - Пойдемте гулять.
- Хочу в винный!
- Хочу дядьку покатать! - щебетали дочки наперебой.
- Ладно, ладно - улыбнулся Петич. - Потом. Пока пойдём, дядьке Ласкису стекло выбьем.
- А песни в лесу петь будем? А во дворе вечером? А пельмени сварить разрешишь?
- Хорошие жены вырастут, - думал Петич. - Фиалкины – они такие.