Так стало потом. А поначалу майор-музыкант горел глазами пред собранными отовсюду затаенными дарованиями. Дарования стояли в три ряда, уговаривая первым, вторым и еще какими-то голосами: «Дай руку, брат солдат!»
Лицо майора – взволнованное, выразительное лицо Мефистофеля - освещало путь к самым высоким вершинам искусства. Путь этот каждые две недели уводил от нарядов, работ и даже занятий, пролегал по праздничным площадям и дворцам культуры, а однажды завел в музыкальное училище, до краев наполненное хорошенькими музыкантшами в почти прозрачных сорочках. Идущие тем путем несли свой крест смиренно, даже истово. Фибрами ощущали призыв к единению, собирались в заветном месте, обходили чинимые преграды. Говорят, так умеют еще лососи и голуби.
Так было и в этот раз. Отпечатав праздничный марш, батальоны вернулись за родной забор. Весело праздновали спортивный праздник. Радостно подметали асфальтовые дорожки. Ждали обеда.
Взводный, капитан Максим Ильич, вдруг созвал попавшихся взгляду подчиненных, приказал построиться и сказал: «Едем в Терешки». Было непохоже, что Терешки – ресторан, потому не радовало. Вопросы про обед обидели взводного. «Мы – почетный караул на открытии памятника», – укорил он. Стало понятно и стыдно. Все в кузов, взводный в кабину – поехали. Солнце, ветерок, майская зелень – красота, поэзия. «Как Максиму Ильичу в жопу вставили свечу. Ты гори, моя свеча, у Максима Ильича!»
Памятник – пирамида со звездой стоял на сельском кладбище. Могилы с военными датами, лица людей вокруг открывали искреннюю святость события. Выпрыгнули из машины, почистились, стали в два ряда. Не шелохнувшись - очень старались. Вокруг слезы. Вокруг речи. Вокруг и где-то далеко лежат родные плачущих.
Митинг, недолгий и пронзительный, кончился. Взводный, отведя строй в сторону, взволнованно сказал: «Товарищи!» Голос его прервался. Казалось, выбирает - «Велика Россия, да отступать...» или «В разведку пойдут...»
«Товарищи! – сказал взводный. - Сейчас вас позовут за стол». И посмотрел на каждого взглядом прощания перед расстрелом. Сорок внимательных глаз были готовы на все.
«Товарищи! – снова сказал взводный. - Вам, наверное, нальют». И посмотрел сквозь каждого куда-то далеко. Сорок бровей возмущенно взметнулись над засветившимися глазами. Ропот всколыхнул строй: «Нет! Не будем».
«Товарищи! – сказал взводный отчаянно. - Нам придется выпить». Майским громом прокатился и затих дружный протест. Строй обреченно пошел к столам.
Длинные, с длинными скамьями рядом, были они щедро заставлены едой и рюмками. Бутылки с самогоном, из-за размеров и количества на столе не умещавшиеся, мелькали в женских руках. Будто клапан нажимался поставленной рюмкой и тут же её наполнял.
Наелись. Кто-то и напился. Поехали обратно. На лесной полянке, у речки устроил взводный привал. Кто дремал, кто колесом ходил – трезвели.
Вернулись по-людски. Со стороны не догадаться. «Спать всем!» – сказал взводный и ушел. Так и сделали. Прилегли и те, кому петь. Да ненадолго. Встали, пошли долг выполнять. Парк Победы на высоком месте. Внизу сады, дома, город. В парке праздник, от края к краю людское море катится. В парке настил с кумачом, кители с сорочками вперемешку: «Воорон круужит...»
А в казарме сержант удивленный – днем спят? Мать твою! Они ж пьяные! Поднял, построил, посчитал. А эти двое где? «В парк Победы ушли», - отвечают. И нет бы про хор словечко - так поленились спросонья. Чепэ! Ловить, искать!

Измучил хор начальство. Измотал поштучным собиранием. Вот если б все нужные в одном месте служили!
Вспомнив, как трудно дался взвод спортсменов, решили грабли не топтать, никого не тасовать ради песенок. Придумали - пусть одна рота, как есть, хором будет. И назначили какая.