В кафе накурено. Официантки в коротких красных юбках, босые и без колготок подносят к столикам пышные, упругие декольте и дорогие напитки.
- Вам туда, – подсказали мне.
За столиком в углу, рядом с коридором ведущим в туалет, сидит похожий на прохожего человек в синей рубашке.
Здравствуйте! Виктур Пилёвин?
Да, – просто ответил он.
Виктур не давал интервью. Но обсудить выдвижение его на премию «Громкий пукер» согласился.
Под пыльной, лопухорогатой головой лося висела керосиновая лампа с электрическим светом. Толстые, коричневые доски стола были уютно тёплыми. Пилёвин пил пиво, разбавленное кефиром.
- Будете? - спросил он.
- Спасибо, – отказался я.
- Зря, – сочувственно сказал Пилёвин. - Это коктейль «Две струи». Сильная вещь.
Говорил он правду. Смесь действовала решительно. Через каждые два – три глотка Пилёвин убегал в туалет.
- Кайф! Какой там полёт мысли! – восхищался он возвращаясь.
- Когда же там думать? – удивился я.
- Для того и пиво – пояснил Пилёвин. Пока вытекает, а сзади уже вылетело и простор, – самое время для креативной мысли.
На Пилёвине зеркально отливали очки с тёмными, почти чёрными, стёклами. Он всегда их носит. Потому, что пустая глазница неприятна людям, а стеклянный глаз – Пилёвину. Один свой глаз Виктур выколол нечаянно, пытаясь узнать - видит ли глаз внутри себя. В своём не видишь и бревна – прочитал он у Пушкина. И задумался. Гвоздик был виден глазом издали, потом стал мутным пятном, потом исчез, как и всё вокруг.
Пил и говорил Пилёвин быстро, залпом. Обсудили условия конкурса. Помыли кости жюри. Прикинули шансы. Свежий роман Пилёвина «Димон Ру» раскупали как пирожки. Главный герой романа, играющий в компьютерные игры политик, воспринимался смешным дурачком. Пилёвин так не считал. Это страшный персонаж, это ужасный символ, - утверждал он. Как-то незаметно начали мы незлой спор о сюжетных линиях, меткости и смысле фраз.
После третьего пакета кефира Пилёвин заменил его водкой. Он всегда так делает, когда отдыхает. От водки в пиве мир виден ему в два глаза, потом во сне. Сегодняшний мир предстал Виктуру вагоном, купе на двоих со мной. Стояли стаканы с чаем и ложечками. На туалете висело «Занято». Покачивало и трясло. Он стал вспоминать, неторопливо рассказывать мне свою жизнь. Казалось, она плывёт за вагонным окном.
Родился он интеллигентно.
Мама, Эмульгама Зосимовна, в девичестве Кнуренко, вела курсы машинописи и минета для секретарей.
- Приятная, творческая, но нелёгкая, – говорила она о своей работе.
Отец учил охранников строевой стойке и движению по офису.
Они научили сына всему, что умели, но хотели большего. Хорошо владеть языком – главное в этой жизни – считала мама. Язык сына радовал её, требовательного профессионала. Бойкий, ловкий, хорошо подвешен.
- Не секретарь – бери выше, - говорила она мужу, - Копирайтер, а то и писатель.
- М, А-МА, Ш, А, - ША. Что получилось? - учила она Виктурушку читать.
– Шура, – отвечал сыночек.
И вдруг сам, без всякой подсказки, написал и прочитал целое слово: «х***й» Мама обрадовалась: будет писателем.
Имя сыну дают дедово – считала мама. Но дала отцовское, поскольку имена дедов не знала, не было повода узнать. От кого именно понесла, она тоже не знала. Имя сына составила из имён двух мужчин, причастность которых была вероятнее всего. Отчество Виктура было Итызович. Итыз Ихбинович Пилёвин любил своего сына, рождённого любимой и единственной женой. Строго баловал.
Пилёвиным Итыз Ихбинович стал из Плёвина, приписав букву в паспорт.
Виктур с детства полюбил механизмы и автоматику. Нельзя сказать, что впитал это с молоком матери. Скорее, с говном гостей. Унитаз в их квартире был, на самом деле, сортиром. Фаянсовой кружкой с дырой над стоящим под ней баком. Когда приходили важные гости, Виктура усаживали на полку, закрытую дверцами, изображать сливной бачок. К его ноге привязывали цепочку с ручкой. Когда гость дёргал за неё, Виктур выливал в воронку над трубой ведро воды. Труба, приделанная отцом над сортиром, выплёскивала в воду в другое ведро, спрятанное внизу. Шум воды был настоящий. Получалось культурно.
Всё прочитанное Виктур представлял ярко, воспринимал как настоящее. Узнав из учебника о процессе появления детей, тяжело это пережил. Перестал добывать из себя фонтанчик - приятное оказалось убийством.
Как-то нашел он во дворе использованный презерватив.
- Это же люди! – плакал Виктур.
- Не люди, а один человек – поправил его Димка. Или два. Даже три, может быть. Говорят, и шесть случается. Остальные спермики и в пи***е пропадут.
- Презерватив вполне мог вылететь из окна нашей квартиры, – подумал Виктур. И заплакал: Сестрёнка! Братик! Тогда он понял – как ему повезло.
Плакать Виктуру нравилось. От слёз приятно щекотало в носу.
Пользуясь мамиными контрамарками, много раз ходил он смотреть оперу «Спящая Жизель». Всякий раз плакал от жалости к раздавленной паровозом героине.
Родителей тревожило его пристрастие к слезам. Но разрешилось само собой. Оказалось, от поноса в анусе тоже приятно щекотало. Приятнее, чем в носу.
И если от щекотания в носу приходилось чихать, чем всё и кончалось, то с поносом было наоборот. Щекотало потом и долго.
Подарил это ощущение друг детства Димка Бирюков. Подарил нечаянно. Напоив кефиром, облегчившим похмелье. Всю ночь Виктура несло как ракету. Но уже на третьей струе он почувствовал этот новый, настоящий кайф.
- Нет ли у тебя ещё того кефира? – позвонил он Бирюкову.
Того кефира больше не было. Бирюков объяснил, что это был обычный кефир «Весёлый молочник» с 1% жирности. Но выдержанный месяц.
Ждать месяц не было сил.
На этом месте исповедь Пилёвина прервалась. Он уснул.
Я расплатился за обоих. Кефир был очень дорог.
- Ну как? – спросил редактор.
- Унылое говно, - ответил я. - Идеал для пукера.
- На все пять пальцев?
- Перчатка как дирижабль будет.