Ревела навзрыд. Бессильным комочком сжималась в просторной постели. Давилась, широко открывала рот, чтобы не слышно в тёмной тишине ни свекру, ни свекрови. Ругать не станут, не обидятся. Будут мучиться, тоже плакать, каждый прячась. Такие же одинокие.
Степан уехал в Надым – на дом заработать. Ни дома, ни Степана. Шесть лет - не полгода. Только было стерпелось, слюбилось, до жаркого пота проняло, как взял и уехал. Ни письма, ни звонка. Слава Богу, жив – говорят, видели.
Детей нет. Не успели за год. И у свекра со свекровью без Степана никого. Так и живут теперь втроем.
В отчий дом, в другой район, возвращаться не с руки - битком набит. Да и как? Не вдова, не брошенная. Только мысли все об этом – в другой район. Тайные мысли, стыдные. Уехать, где не знает никто. И напиться, пропитаться забытой мужской лаской. Хоть разок, но досыта.
Плакать привычно, часто хочется. Что ни слово, что ни дело вокруг - мерещится обидное. Станет у зеркала спелым яблоком налитым - и заревет. В кино целуются – будто жилы её тянут. Стиснет зубы, натужится - держит слезы в глазах.
Тёплые вечера лезут в окна вздохами, счастливым смехом. Черные, в звездах одеяла ночей гладят бархатно, жмутся тепло. Разбудит умелой рукой сладостную муку, закусит губу, зазвенит струной, размякнет неуютно - как съела всухомятку – и заревет обиженно, горько.
Дни срамные злого злее. Отлежаться бы, не на работу. Да куда там!
Далеко работа, но хорошая. Чистая, нетрудная – телефонисткой на переговорном, в районном центре. Нужная. Что ни день – надежда. Вот зайдет сейчас, увидит, влюбится и увезет. Хотя бы уведёт незаметно. Ото всех укрывшись, исцелует тайно, да уедет с этой тайной навсегда.
День за днем мутная тоска. Ночные смены пьянят истомой, тянутся мечтательно, впустую: техники тоже женщины.
Липнет, жужжит назойливая муха. Хоть в комнату, хоть из комнаты, хоть под простыню. Всюду проползет, натопчет лапками, да укусит. Назойливей только мысли.
О шофёре попутном, издалека. Повезёт он домой, да свернёт в поле до самого утра. Только где они – издалека? Как потом обернётся? Славой недоброй, заразой какой?
О стройке большой, мужиками полной. Только страшно, и Степанова пока. Вдруг вернётся?
О лейтенанте, что звонить заходит. В далёкий, большой город. Долго не дома, скучает. На переговорном слышно легко, незаметно. Женское ухо к женскому слову чутко. Пресные слова лейтенанту в ответ. Не ждут, как она ждала бы. Диво от того и досада. Как такого не ждать, не лелеять? Глаза поднять – робость берёт. А уж рядом пройти, да прильнуть – мечтать страшно.
Не взглянул ни разу. Того обидней – насквозь смотрит, будто нет её. Номер называет, рубли суёт, а не видит. Не только красоты - совсем. Слушает она лейтенантовы разговоры, да всхлипывает.
Про военных и прежде думалось. Манило. Бывают недолго, уезжают совсем, далеко. Пьют реже. Не грубят. И главное, живут в стороне.
Говорили о них всякое. Больше об одном – всё, мол, что шевелится. Так разве худо? Ох, шевелилась бы! Но как? Зинка пиво возила из ларька. Ящиками. Всё по чину – торговля. А такое торговала – дым коромыслом. Но как самой? С чего это к ним? Что в селе скажут?
И вот, вдруг, - вот он. Принц, да и только. Рядом. Ото всех далеко.
Блузка новая, насквозь видная. Пуговички верхние долой. Под блузкой ничего – лишь коснись. Да не все, видать, военные сильны. Не все взрослые. Плавится лейтенант в безответной тоске, воркует безразличной зазнобе, ничего в нём твёрдого, никакого огня не горит.
Сговорилась, отпустили домой. И к лейтенанту – чтоб подвёз. Сели в кабину рядышком. Там водитель, здесь они вдвоём.
Хоть вечер, да теплынь. Прижалась бочком, как могла - прилично чтобы, будто тесно. Бьётся сердцем в лейтенантов бок. Соски пуговицами проступают. Нога к ноге жмётся, повернуться хочет. Рукой за спину ему, будто опереться. И сладко так – грудью коснулась.
Только он словно камень нагретый. Смотрит в ночь, как в книжицу. Так и доехали. Не свернули, не остановились.
- Ой! – говорит ему, - боюсь спрыгивать. Помогите.
Не навалился, не коснулся нигде, где хотелось. Как взглядом, так же насквозь проскользнул, спрыгнул, руки протянул.
Отчаянно повисла – каждой жилочкой прильнула. Так бы и осталась, не отпустив. Да только отнял он её и наземь поставил.
- Спокойной ночи, – говорит.
Молча, слезами полна, отошла к крыльцу, обернулась и стоном бросила:
- Козлы вы все!
И добавила, чтоб понятно про что:
- Военные.

Всю ночь не спали старики. Ждали – успокоится. А она ревела, ревела.