Прежде чем убить 30 студентов Вирджинского университета (в Америке), Чо Сын-хи убил в общежитии свою девушку, которую застал в постели с другим парнем!!!!!!!!
— Я убью тебя!
— Так убей, если можешь. Убей, если любишь!
— Я хочу любить тебя!
— Ты хочешь любить меня?
— Да, я хочу любить тебя.
— Неужели ты можешь любить меня? Такой? Сейчас?
— Да. Такой. Сейчас. Я люблю тебя!
Щемящее чувство жалости накатывает на меня тяжестью слез, но не плачу. Хочу любить, но не могу. Рвущееся наружу желание требует действия, но не знаю, какого именно. Мое чувство требует удовлетворения — адекватного или справедливого! Если я не могу ее любить, то могу лишь убить. Любовь требует справедливости! Это чувство должно быть удовлетворено все равно каким образом. Уже все равно!
Вынимаю из-за спины руку и вижу зажатый в ней пистолет. Рука сама направляет оружие.
Мне хочется убить ее, разорвать на части, совершить все равно какое, пусть самое отчаянное и глупое действие, лишь бы, наконец, появилась какая-то определенность, даже если это будет смерть. Пускай совершу ошибку, о которой впоследствии буду сожалеть, но это легче, легче, чем любить несмотря на ее измену.
Мушка дрожит между бровями, а палец сливается с курком.
Она стоит передо мной. Совсем еще ребенок, но уже прелюбодейка! Она заслуживает смерти за совершенный грех. Этот грех не сравним ни с чем, потому что замешан на лжи, и убивает самое дорогое — веру в любовь!
За что? Почему? Неужели я заслужил это?
— Ну что ж. Тогда я выскажу тебе все, что давно хотела сказать. Наш брак был ошибкой, во всяком случае для меня. Ты хотел невозможного. И получил, хотя, быть может, не то, чего желал, но что было тебе необходимо. Наверно, ты считаешь себя несправедливо обиженным. Или ты не изменял мне? Не изменял, я знаю. Но ты не праведник, каким себя представляешь. Как ты жил до свадьбы? Разве не прелюбодействовал с замужней женщиной, воспользовавшись отсутствием ее мужа? Я встречалась с ней, и она мне все рассказала. Что ж, убей меня, если сможешь. Но только знай, что ты ничуть не лучше меня, и я лишь возвращаю тебе долг. Что же ты медлишь? Стреляй!
Она выгибает спину, расправляет худенькие плечи и поднимает руки, пытаясь собрать волосы на голове.
Обида жжет нестерпимо, а поднятая с пистолетом рука дрожит.
Я ли без греха, чтобы судить ее? Но ведь я никогда не обманывал, даже в мыслях не изменял ей. А все потому, что любил ее, и только ее. За что же? Как она могла растоптать мою любовь? Ведь я хотел ребенка от нее и делал все, чтобы наша семья была счастливой. Значит, что-то было не так, раз все развалилось. Что же было не так? Неужели она права, и я лишь получаю плату за то, что когда-то совершил с чужой женой? Все возвращается? Ничто содеянное не исчезает бесследно? Неужели это так и есть на самом деле?!
Мы стоим друг напротив друга: она — беззащитная и гордая, уверенная в своей правоте, такая худенькая и такая желанная, я — с пистолетом в дрожащей руке, с угасающим желанием разбить ей голову и усиливающимся сомнением в справедливости творимого мною суда.
Могу ли я судить ее? Разве я не видел прежде этого бревна в собственном глазу, на которое она мне сейчас указала. Но почему-то ужасно хочется нажать на курок. Страх еще больше усиливает это желание, а потребность в боли делает его непреодолимым. Мне хочется видеть ее страдание и раскаяние, хочется увидеть ее кровь. Мне хочется своего раскаяния!
Между нами дрожит пистолет. И выбросить его уже не могу, и надо что-то делать. Мне хочется сблизиться с ней. Да, я хочу ее. Но неужели нет другого способа любить, кроме как мстить? Надо бросить пистолет, но у меня нет другой возможности коснуться ее. Хочется вернуть ее, снова сделать своей, только своей. Но я не вижу другого способа, кроме...
Она делает шаг навстречу.
“Нет, это не наказание, — только успеваю подумать. — Это единственный способ преодолеть отчуждение”.
Нажимаю на курок, и в этот момент меня озаряет прозрение: “Ты же хотел этого! Хотел с самого начала!”
Выстрел опрокидывает ее навзничь. По телу ее пробегает судорога, лицо залито кровью. Неожиданно кто-то набрасывается на меня, но я успеваю еще раз нажать на курок, и вот уже второе обнаженное тело падает возле моих ног. Он держится за живот и, скрючившись, ползет. Она вздрагивает все реже, и вскоре они оба замирают в черной луже крови. Смотрю на это ужасное зрелище, и не испытываю к жертвам ни малейшего чувства жалости. Но почему же нет облегчения от раздирающей меня ревности? Где радость от удовлетворенного чувства мести? Вместо облегчения еще большая злость овладевает мной, но только теперь к себе самому; она словно рикошетом вернулась к своему источнику, усилившись в несколько раз и отвращением наполняя мне душу. Куда деться от этого тошнотворного торжества ненависти? Я не испытываю чувства вины за содеянное, а только жалость к себе. Раздирающая душу жалость выдавливает крупицы слез от мною же расстрелянного желания любить.
Остатки надежды на любовь уходят вместе со слезами, которые уже невозможно вернуть. Я так хотел любить, любить без конца, отдавая всего себя целиком, и радуясь любви, как теплому весеннему солнышку. А вместо этого убил веру в любовь и желание любить, будто растоптал ростки первых подснежников. Вот и жалость уходит, оставляя после себя гадкую пустоту, все отчетливее заполняемую злостью. Себя я ненавижу еще больше, чем их, скорчившихся у моих ног. Жалость к себе оборачивается жалостью к ним, а недавняя злоба на жену, за то, что она изменила мне, за то, что сделала со мной, и за то, что я ее ОШИБКА, — вся эта злоба вернулась обратно в меня, требуя удовлетворения и окончательного триумфа.
От распирающей ненависти ко всему, и прежде всего к самому себе, от беспомощности, я в отчаянии несколько раз пинаю неподвижные тела — за то, что она лишила меня любви, веры в любовь, надежды на любовь. Я ненавижу всех и вся, и прежде всего себя за ту злобу, которая торжествует во мне, за то, что она победила, одержав верх надо мной и над той любовью, которая еще недавно жила во мне надеждой. И нет теперь другого способа справиться с победившей ненавистью, кроме как раздавить ее в себе самом.
Чувствую, как кто-то, словно давно ожидая, стоит за моей спиной. Подставляю рот для прощального поцелуя, губами ощущая омерзительный холод металла.
Грохот выстрела сливается со звоном разбитого стекла. Кто-то будто пытается разбить невидимую преграду и освободиться от сковывающего пространства."
(из романа "Чужой странный непонятный необыкновенный чужак" стр 58-60 на сайте http://www.newruslit.nm.ru