Своеобразие мюнхенских контрастов состоит в том, что проявляются они в непривычном для нас измерении. Наличие роскошных особняков не компенсируется, как хотелось бы, трущобными кварталами: их в Мюнхене просто нет. Бедность в этом городе — скрытая, ее принято стесняться. Если кто и спит в Мюнхене на вентиляционных решетках, то это вопрос не столько доходов (хотя бывает и такое), сколько приверженности к определенному Lebensstil — стилю жизни.

Одна из особенностей этого города состоит в противопоставлении культуры высочайшего уровня и не менее впечатляющей провинциальности. Провинциальность, которая у нас традиционно (и ошибочно) связывается с географией, на немецкой земле представлена в другом формате. Всякое бывшее княжество — а уж тем более королевство (как Бавария) — само себе и столица, и провинция. Кроме всего прочего, Германия слишком мала, чтобы иметь захолустье в его русском смысле оторванности от центра.
Немецкий провинциализм, не будучи явлением территориальным, спокойно сосуществовал в одном городе с теми, без чьих имен сейчас не обходится ни одна энциклопедия. С Томасом Манном, например. Многое из мюнхенской топонимики обессмертили его произведения: в Нордфридхофе начинается «Смерть в Венеции», Людвигштрассе фигурирует в «Докторе Фаустусе» и т. д. Я как-то спросил у кельнерши в пивной «Аумайстер», правда ли, что Томас Манн любил бывать здесь. Чтобы развести руками, она поставила все кружки — за раз их там поднимают до двенадцати штук. Она боится, что не помнит (в голосе звучит сожаление). Она не знает всех своих клиентов по именам.