Это цитата сообщения Игорь1960 Оригинальное сообщение

Без заголовка

Творчество Кафки выявили новое ощущение жизни на рубеже XIX – XX столетий. Глубинная модель произведений писателя – невозможность коммуникации и диалога. Утрата «почвы под ногами», разыменование изображенного мира, замирание времени и сворачивание пространства, темы отчуждения и страха, появление «расщепленного», анонимного, не способного к диалогу и пониманию героя, вброшенного в холодный, бюрократический, инфернальный, китчевый мир, - таковы основные черты художественного мира Кафки. Подавляемое «шумом» цивилизации, играющее всеми оттенками возможного, но отнюдь не современного бытия, логичное до абсурда и разоблачающее абсурд пророческое «письмо» Кафки сигнализировало о смене парадигмы в культуре  XX века.

Встретившись однажды с Рудольфом Штейнером, знаменитым философом, основателем антропософии, оказавшим столь сильное воздействие на русскую культуру, Кафка рассказал ему, что переживает моменты счастья, лишь занимаясь литературой. Ему ведомы ощущения, которые приближаются к «провидческим состояниям», описанным самим Штейнером.

Рассказ, повествование, «письмо» - главное в жизни Кафки. Все остальное – исторические и социальные коллизии, репутация писателя, работа чиновника, любовь к женщинам, попытки создать собственную семью, общение с друзьями – «шум», помеха, «кара» за счастье жить литературой. Бытовая, материальная, внешняя жизнь терзала и мучила писателя, прикованного «незримыми цепями» к письменному столу, литературе. «Письмо» для Кафки – не только молитвенное служение, но и неизбежное «нисхождение» в бездну тщеславия и эгоизма. Может быть, поэтому Кафка – «самый худой человек в мире», «обитатель руин» - пытался сделаться еще меньше, спрятаться, замереть, остаться незаметным. Вероятно, поэтому большинство его произведений не были завершены.

Судьба писателя уникальна, единственна и типична одновременно. Еврей, рожденный в Праге, столице Богемии, входившей в состав многонациональной «Дунайской империи», писавший на немецком языке и живший в славянском окружении, был изначально погружен в атмосферу отчуждения и страха. Зажатые, сдавленные между славянским и германским мирами, западноеврпейские евреи пытались ассимилироваться, стать «своими». Чаще всего именно они оказывались гонимыми, «виноватыми».

В одной из ранних новел Кафка с иронией говорит о марионеточной, невесомой, ненадежной природе существования человека: «Как только ветер перестает дуть», горожане останавливаются, «говорят друг другу несколько слов и приветственно кланяются». Однако «стоит задуть ветру снова, как они – не будучи в силах противостоять ему – все вместе, одновременно отрываются от земли» («Описание одной схватки»).

Современникам Кафки эпоха предлагала разные теории и «символы веры». Однако автор «Процесса» так до конца не слился ни с одной из массовых политических мифологий эпохи. Кафка воспринимал, не отвергая и не следуя ни одной из них до конца, все три возможных для него позиции: ассимиляцию, сионизм и наднациональное миросозерцание – социалистическое или христианское. Его собственный выбор заключался в замирании, свертывании, «урезании» материальных потребностей, а в конечном счете – в одиночестве и свободе. … В молодости Кафка отвергал сионистские идеи. Лишь в самом конце жизни, углубившись в изучение истории еврейского народа и его языка, он начал склоняться к мысли о переселении в Палестину. Большую роль сыграло и его чувство к последней подруге Доре Димант, воплощавшей, по мнению Кафки, лучшие черты восточноевропейского еврейства.

В философии Кафки сложилась особая «отрицательная», «обратная» логика. Основой ее становится известная ницшеанская концепция «смерти старого Бога» и блуждания в «бесконечном Ничто». Ницше выдвинул тезис о «призрачности» души и связанного с ней грамматического субъекта – «Я».

В своем творчестве Кафка скорее склоняется к мысли, что Бог все-таки существует, сияние его кто-то видел («Перед законом»), только Бог удалился («старинная запись»), перестал отвечать людям, поместив между собой и людьми промежуточные инстанции и структуры («Процесс», «Замок»). И лишь чудо, своего рода случайность и «оговорка» универсума, отменяющая все запреты и ограничения, как это происходит, например, в Великом театре из Оклахомы («Америка»), может восстановить на миг диалог Бога с человеком. Очень часто персонажи Кафки попадают в точку разрыва, где одновременно действуют потусторонние и посюсторонние силы.

В.Г. Зусман.

 

РАЗМЫШЛЕНИЯ ОБ ИСТИННОМ ПУТИ

 

1. Истинный путь идет по канату, который натянут не высоко, а над самой землей. Он предназначен, кажется, больше для того, чтобы о него спотыкаться, чем для того, чтобы идти по нему.

2. Все человеческие ошибки суть нетерпение, преждевременный отказ от методичности, мнимая сосредоточенность на мнимом деле.

3. Есть два главных человеческих греха, из которых вытекают все прочие: нетерпение и небрежность. Из-за нетерпения люди изгнаны из рая, из-за небрежности они не возвращаются туда. А может быть, есть только один главный грех: нетерпение. Из-за нетерпения изгнаны, из-за нетерпения не возвращаются.

4. Многие тени усопших заняты только тем, что лижут волны реки смерти, потому что она течет от нас и еще сохраняет соленый вкус нашего моря. От отвращения река эта вздымается, начинает течь вспять и несет мертвых назад в жизнь. А они счастливы, поют благодарственные песни и гладят возмущенную реку.

5. Начиная с определенной точки, возврат уже невозможен. Этой точки надо достичь.

6. Решающее мгновение человеческого развития длится вечно. Правы поэтому революционные духовные движения, объявляющие все прежнее ничтожным, ибо еще ничего не произошло.

7. Один из самых действенных соблазнов зла — призыв к борьбе.

8. Она — как борьба с женщинами, которая заканчивается в постели.

9. А. очень напыщен, он думает, что весьма преуспел в добре, поскольку, будучи, очевидно, объектом всегда заманчивым, испытывает все больше искушений с совершенно неведомых ему прежде сторон.

10. А верное объяснение состоит в том, что в него вселился большой бес и прибежала тьма маленьких, чтобы служить большому.

13. Первый признак начала познания — желание умереть. Эта жизнь кажется невыносимой, другая — недостижимой. Уже не стыдишься, что хочешь умереть; просишь, чтобы тебя перевели из старой камеры, которую ты ненавидишь, в новую, которую ты только еще начнешь ненавидеть. Сказывается тут и остаток веры, что во время пути случайно пройдет по коридору главный, посмотрит на узника и скажет: «Этого не запирайте больше. Я беру его к себе».

19. Не позволяй злу уверить тебя, что у тебя могут быть тайны от него.

23. При настоящем противнике в тебя вселяется безграничное мужество.

25. Как можно радоваться миру? Разве только если убегаешь в него.

26. Укрытиям нет числа, спасение лишь в одном, но возможностей спасения опять-таки столько же, сколько укрытий.

Есть цель, но нет пути; то, что мы называли путем, — это промедление.

28. Стоит лишь впустить в себя зло, как оно уже не требует, чтобы ему верили.

29. Задние мысли, с которыми ты впускаешь в себя зло, — это не твои мысли, а зла.

Животное отнимает плетку у хозяина и стегает себя, чтобы стать хозяином, но оно не знает, что это — только фантазия, вызванная новым узлом на плетке хозяина.

30. Добро в каком-то смысле безотрадно.

43. Охотничьи собаки еще играют во дворе, но дичь от них не уйдет, сколько бы уже сейчас ни металась она по лесам.

44. Смешно оснастился ты для этого мира.

50. Человек не может жить без постоянного доверия к чему-то нерушимому в себе, причем и это нерушимое, и это доверие могут долго оставаться для него скрыты. Одно из проявлений этой скрытости — вера в личного бога.

51. Нужно было посредничество змея: зло может соблазнить человека, но не может стать человеком.

52. В борьбе между тобой и миром будь секундантом мира.

53. Никого нельзя обманывать, в том числе и мир, насчет его победы.

54. Нет ничего другого, кроме духовного мира; то, что мы называем чувственным миром, есть зло в мире духовном, а то, что мы называем злом, есть лишь необходимость какого-то момента нашего вечного развития.

Сильнейшим светом можно упразднить мир. Перед слабыми глазами он становится тверд, перед еще более слабыми у него появляются кулаки, перед еще более слабыми он становится стыдлив и уничтожает того, кто отваживается взглянуть на него.

55. Всё обман: искать минимума заблуждений, оставаться при обыкновенном, искать максимума. В первом случае обманываешь добро, чересчур облегчая себе его достижение, и зло, ставя ему слишком невыгодные условия борьбы. Во втором случае обманываешь добро, даже не стремясь к нему, стало быть, в земных делах. В третьем случае обманываешь добро, как можно дальше от него удаляясь, и зло, надеясь обессилить его преувеличением. Предпочесть следовало бы, значит, второй случай, ибо добро обманываешь всегда, а зло в этом случае не обманываешь хотя бы с виду.

58. Лгут меньше всего, когда меньше всего лгут, а не тогда, когда для этого меньше всего поводов.

59. Лестничная ступенька, не вытоптанная ногами, есть сама по себе нечто деревянное, грубо сколоченное.

60. Кто отрекается от мира, должен любить всех людей, ибо он отрекается и от их мира. Тем самым он начинает догадываться об истинной человеческой сути, которую нельзя не любить, если предположить, что ты ей соответствуешь.

61. Кто в мире любит своего ближнего, совершает не большую и не меньшую несправедливость, чем тот, кто любит в мире себя самого. Остается только вопрос, возможно ли первое.

62. Тот факт, что нет ничего другого, кроме духовного мира, отнимает у нас надежду и дает нам уверенность.

63. Наше искусство — это ослепленность истиной: истинен только свет на отпрянувшем с гримасой лице, больше ничего.

64/65. Изгнание из рая в главной своей части вечно. То есть хотя изгнание из рая окончательно и жизнь в мире неминуема, однако вечность этого процесса (или, выражаясь временными категориями, — вечная повторяемость этого процесса) дает нам все же возможность не только надолго оставаться в раю, но и в самом деле там находиться, независимо от того, знаем ли мы это здесь или нет.

78. Дух лишь тогда делается свободным, когда он перестает быть опорой.

79. Чувственная любовь скрывает небесную; в одиночку ей это не удалось бы, но поскольку она неосознанно содержит в себе элемент небесной любви, это ей удается.

80. Истина неразделима, значит, она сама не может узнать себя; кто хочет узнать ее, должен быть ложью.

81. Никто не может желать того, что ему в конечном счете во вред. Если, однако, от отдельного человека складывается иное впечатление, — а оно складывается, возможно, всегда, — то объясняется это тем, что кто-то в человеке желает чего-то, что этому кому-то, правда, на пользу, но кому-то второму, кто привлекается разве что для оценки данного случая, сильно вредит. Если бы человек с самого начала, а не только при оценке, стал на сторону этого второго, то первое «кто-то»угасло бы, а с ним и желание.

83. Грешны мы не только тем, что ели от дерева познания, но и тем, что еще не ели от дерева жизни. Грешно состояние, в котором мы пребываем, независимо от вины.

85. Зло — это излучение человеческого сознания в определенных переходных положениях. Иллюзия — это, в сущности, не чувственный мир, а его зло, которое, однако, для наших глаз и составляет чувственный мир.

86. С момента грехопадения мы, по сути, равны в способности распознавать добро и зло; тем не менее именно тут ищем мы особые свои преимущества. Но действительные различия начинаются лишь по ту сторону этого распознания. Видимость противоположности вызывается вот чем: никто не может удовлетвориться одним распознанием, а должен стараться действовать в соответствии с таковым. Но на это ему не дано силы, а потому он должен надрываться, даже рискуя все равно не обрести нужной силы, ему просто ничего другого, кроме этой последней попытки, не остается. (Таков смысл угрозы смертью при запрете есть от дерева познания; таков, может быть, и первоначальный смысл естественной смерти.) Перед этой попыткой он испытывает страх; он предпочел бы взять назад распознание добра и зла (название «грехопадение»идет от этого страха); но случившееся нельзя взять назад, а можно только замутить. Для этой цели возникают мотивации. Весь мир полон их, больше того, весь видимый мир — это, может быть, не что иное, как мотивация человека, который хочет минуты покоя. Попытка фальсифицировать факт распознания, выставить распознание лишь целью.

87. Вера — как топор гильотины, так же тяжела, так же легка.

96. Радости этой жизни суть не ее радости, а наш страх пред восхождением в высшую жизнь; муки этой жизни суть не ее муки, а наше самобичевание из-за этого страха.

101. Грех всегда приходит открыто и ощущается сразу. Он уходит на своих корнях, и его не нужно вырывать.

102. Всеми страданиями вокруг нас должны страдать и мы. У всех у нас не одно тело, но одно развитие, а это проводит нас через все боли в той или иной форме. Как дитя проходит в своем развитии через все стадии жизни вплоть до старости и до смерти (и каждая стадия, в сущности, от страха или от желания, кажется предыдущей недостижимою), точно так же и мы (связанные с человечеством не менее глубоко, чем с самими собой) проходим в своем развитии через все страдания этого мира. Справедливости при таком положении нет места, но нет места и страху перед страданием или возможности истолковать страдание как заслугу.

103. Ты можешь отстраняться от страданий мира, это тебе разрешается и соответствует твоей природе, но, быть может, как раз это отстранение и есть единственное страдание, которого ты мог бы избежать.

105. Средство, которым обольщает этот мир, и свидетельство того, что этот мир — лишь переход, суть одно и то же. И по праву, ибо только так может нас обольстить этот мир, и так оно в действительности и есть. Но беда в том, что после удавшегося обольщения мы забываем вышеупомянутое свидетельство, и так в сущности добро заманивает нас в зло, а взгляд женщины — в ее постель.

106. Смирение дает каждому, даже отчаявшемуся от одиночества, сильнейшую связь с ближним, причем немедленно, правда, только при полном и долгом смирении. Оно способно на это потому, что оно есть истинный язык молитвы, поклонение и теснейшая связь одновременно. Отношение к ближнему — это отношение молитвы, отношение к себе — это отношение стремления, из молитвы черпается сила для стремления.

Можешь ли ты знать что-либо иное, кроме обмана? Ведь стоит уничтожить обман, как тебе нельзя будет глядеть ни на что, а то превратишься в соляной столп.

109. «Что нам не хватает веры, нельзя сказать. Сам факт нашей жизни имеет для веры неисчерпаемое значение». — «При чем тут вера? Ведь нельзя же не жить». — «Именно в этом «нельзя же»и заключена безумная сила веры; в этом отрицании она получает облик».

Тебе не надо выходить из дому. Оставайся за своим столом и слушай. Даже не слушай, только жди. Даже не жди, просто молчи и будь в одиночестве. Вселенная сама начнет напрашиваться на разоблачение, она не может иначе, она будет упоенно корчиться перед тобой.