Анечка похожа на кошонка. Бывают такие абсолютно бесперспективные к усыновлению зверики: длинноносые, долгоногие, большеухие.

Анечка смущает меня несказанно. И как-то ведь не скажешь сразу, почему. Ну, например, она декламирует вирши Гомера и монолог Гамлета. Казалось бы, радоваться надо за Анечку, а радости нет. Потому что она развлекается так и нас развлекает в то время как мы пьем водку и курим кальян. От этого становится неловко. Получается, она такая вся из себя умная, а мы – пни. И даже стоеросовые.

Она, кстати, сама не пьет ничего, крепче лимонада. А когда я, притворно глумясь, трясу ее ручки и вопрошаю:

-- Да отчего же?!, -- она снисходительно улыбается и отвечает стихами, которые придумала сама:

От пива глаза смотрят криво.
От водки рвутся колготки

И я, конечно, начинаю чувствовать себя последней алкоголицей. А ты делаешь большие глаза и киваешь в сторону кухни, и объявляешь строгий выговор с занесением:

-- Ты начинаешь плохо себя вести. Тоже мне, барышня и хулиган.
Анечка, разумеется, это барышня…

Но самый позорный позор и мука мученическая начинаются, если Анечка подходит ко мне близко-близко. Вот как сейчас. Плевать она хотела на то, что самый разгар рабочего дня и в комнате активно присутствуют двое моих сотрудников и моя же начальница.

-- Привет, Насоли, -- говорит Анечка, потому что раньше она все порывалась звать меня «Натали», а я ей запрещала. Говорила, что в паспорте в графе «имя» записано «Насоли», а в удостоверении – «Навали» и предлагала ей выбрать любой из вариантов. Анечка, повздыхав, выбрала паспортный, как наиболее корректный.

-- Привет, кренделище, -- отвечаю я, потому что с Анечкой разговариваю отчего-то, как шпана мелкоуголовная, широкоштанная, возлепомоечная. А еще я ей говорю вот как: «Очень много работы». И, поправив очки, само воплощение неприступности и трудоголизма, начинаю набирать первый попавшийся на глаза кусочек текста без начала и конца: «… окружной прокурор предпринимает собственное расследование, чтобы выяснить некоторые обстоятельства…» Скорость набора – космическая. Клавиатура дымится и плавится. Болят запястья. Кажется, это анонс какого-то боевика из телепрограммы, валяющейся на столе.

Анечка прядь за прядью перебирает мои волосы. И когда ей кажется, что никто не видит, тихонько прикладывается губами к шее. Ее дыхание пахнет барбариской, а руки горячие и липкие. Тоже, наверно, от конфеты.

-- Не надо, -- говорю, -- волосы запутаешь, -- и пытаюсь высвободиться. Но она тут же впихивает свой тщедушный задик на мой стул. Пытаясь усидеться на нем вместе со мной, одной обнимает рукой за талию. Старается поймать взгляд. И болтает, болтает, болтает…

-- Извращенка! И тебе, как извращенке, всюду мерещатся всякие извращения, -- ты хохочешь, когда я рассказываю про Анечкины поползновения, -- реже нужно всяких «Лолит» перечитывать, ты и так уже наизусть цитируешь. Ты всегда была испорченной, даже когда мы еще учились. Что, скажешь, не помнишь, как тебя с педагогики выгнали? Когда наша глупенькая Танька Приходько написала на доске, что в древности учителя и наставника маленьких мальчиков называли «пИдоном»? Только ты изо всей группы углядела в этом свой гадский, свой тайный намек и стала так смеяться, что добрейшая наша Антонина Александровна попросила тебя выйти вон?..

-- Ладно же ладно, -- говорю, -- мы к этому разговору вернемся годиков этак через десять. Тогда Анечке будет не семь лет, как сейчас, а все семнадцать. И если из гадких утят вырастают прекрасные лебляди, … ой, прости, обещала же не материться. Лебеди, конечно же, лебеди, я хотела сказать. Анечка наверняка из кошонка превратится в дивную киску -- меховую писку… Эй, ну за что сразу по шее-то? Не буду, больше не буду, честно. Вот, а я стану этакой, знаешь, многоопытной многоповидавшей женщиной с равнодушным взглядом и блудливыми пальчиками. Тогда и поговорим. Возможно, к тому времени Анечкины поцелуи перестанут быть неприятными. Да и Анечкина мать, надеюсь, уже не будет моей начальницей. Перестанет, усмехаясь, докладывать, как сводки с полей:

-- Анна моя решила волосы отращивать, чтобы были, как у Наташи, до пояса… Нюта вчера всю квартиру вверх дном перевернула, искала бейсболку – как у Наташи… Устроила в магазине истерику: купите ей ботинки на платформе, как у Наташи. Хорошо хоть, ее размера не оказалось…

Видимо, не зря все-таки ты меня постоянно Лолитой попрекаешь. Было, признаюсь, было. Знаешь, когда я только начинала работать с детьми и книжку русско-американского мистификатора прочитала в первый, а не в тысячепервый раз, все пыталась разглядеть нимфетку среди тех, кто сидел передо мной за партами.

Ей было двенадцать. И корочка стыдливой цивилизованности Гумберта Грязного наверняка бы расплавилась от карамельного жара, источаемого этой нимфеткой. Это было про нее все написано: и штрихи светлых волосков на загорелой руке, и яркие, словно только что облизанные губы, и порочные дымчатые глаза.

Помню, я что-то горячо, и как мне казалось, убедительно объясняла всему классу. И – словно стена, ее совершенно бездумный, отсутствующий взгляд. Поднимаю негодницу. Прошу повторить то, что объяснялось. Молчит, возит пальчиком с облупившимся на ногте лаком по столу. Разумеется…

-- Оля!..., -- вспомнила наконец-то ее имя. Она была никакая не Лолита и никакая не Анабелла, обыкновенная Оля из рабочего квартала. Так вот:

-- Оля! И о чем ты только сейчас думала?! – мой глас вопиющего в пустыне.

-- А я ни о чем не думала, -- вздох, взмах ресниц, улыбка, -- я на Вас смотрела.

Еще взгляд. Дети так не смотрят. Так, оценивая и гипнотизируя, смотрят иногда женщины. И змеи, готовящиеся к прыжку.

… Меня же тоже в свое время совратили. Нет, не вскидывайся, сердце мое, не нужно. Это вообще была не ты, если хочешь знать. Это вообще было за долгие четыре года до твоего появления в моей жизни. Мне было двенадцать, и я не была нимфеткой. Я ходила в музыкальную школу, а она преподавала фольклорное пение. Преподавание велось очень серьезно, скажу тебе. Мы не имели права простужаться, есть мороженое, громко разговаривать, лузгать семечки – берегли связки, чтобы было, чем петь. Нам даже дышать нужно было по особенному, не грудью, а животом. Елена Андреевна Дубинкина очень строго следила за нами и требовала беспрекословного подчинения.

-- Останьтесь после занятий, -- сказала она, ткнув пальцем в меня и подружку мою Оксанку. Учительнице было сильно за тридцать и она постоянно ходила в одном и том же сером вязаном платье с люрексовой вышивкой по воротнику. Музыкальные работники получают так мало. Родители далеко, мужа в помине нет.

-- Подойдите ближе, -- раз, два, три шага к роялю. В гулком зале пыльные шторы в оборочку и красные плюшевые кресла, -- ближе, я сказала.

Потом Оксанка на переменке, округляя глаза, громким шепотом рассказывала нашей компании:

-- А она тогда ка-а-ак цапнет Натаху за это самое! За грудь, короче, вы поняли. А потом – меня. Мы о-фо-на-рели. А она говорит так спокойненько: «Девочки, вам уже пора бюстгальтер носить». Иначе у нас дыхание будет неправильное, да, Натах?

В тот весенний день на мне была одна лишь футболка. Тепло ее руки было приятным и стыдным. Стыдно от того, что ты идешь по улице, и сквозь тонкую ткань футболки всем-всем, наверно, видно, как мне только что было приятно. Стыдно, потому что хочется, чтобы это стыдное повторилось. Елена Андреевна меня больше и пальцем не тронула. Даже случайно. Видимо, она действительно заботилась о правильной постановке дыхания…

-- Знаешь, я что-то совсем не хочу идти замуж, -- болтает, как всегда, Анечка. Несмотря ни на что, мы же с ней дружбаны и корефаны. Несмотря даже на то, что ее лапка, опять же, как всегда, забирается под рукав моей блузки, -- нет, я раньше хотела, но теперь передумала. Раньше мне Вовик Калинин был женихом. Но я ему сегодня отказала. Потому что он оказался дураком. Он такие глупые вещи говорит, ты не представляешь…

Анечка подвигается к моему уху и шепотом поет на мотив «в-траве-сидел-кузнечика»:

В траве сидела Вера
И сиськами вертела
Но тут пришел китаец
И сунул в письку палец

-- Ну, скажи, он дурак, да? Сказать такое… Разве можно в такую маленькую дырочку засунуть целый палец, а?