Без каких либо моих комментариев по поводу, лишь ваше мнение, для меня это важно. Прошу.

В сотый раз те самые двери в грязном подъезде. Серо-голубые, с потёками побелки, верно, ещё советские; ручка, которой нужно научиться открывать ту самую дверь. В сотый раз он в дверях, в одних чёрных джинсах, держащий в руках сигарету.

Она всегда приходила пьяной,  излить душу в его мрачной комнате. Возможно, она была не столь мрачной, просто ей не помнилось, чтобы там горел свет, кроме зажжённой свечи на тумбочке; и ей это почему-то не казалось странным, напротив, черты его лица приобретали какую-то загадочность, они были идеальны, впрочем, как и сам он. Идеал, сидящий напротив, курящий сигарету, глотающий вино из высокого бокала. Стоит заметить, что это единственное, что ей нравилось в нём – его манера пить. О нет, он не напивался никогда, но бокал красного полусладкого ночью был неопровержимым законом. И эти его сильные руки, держащие хрупкий хрусталь, и эти вены - было видно, как по ним пульсирует кровь, и его губы, к которым он аккуратно подносил бокал и неспешно делал глоток за другим. Размеренность и уверенность в каждом его движении просто убивали её резкую и ненасытную сущность. Порой она сама удивлялась, как это замечала и, тем более, помнила все его мелочи. Понимая, что ей пить уже нельзя, он неспешно убрал с табуретки бутылку своего любимого.

Царившую тишину нарушил её совершенно блуждающий голос. Оно говорила много и чушь, что-то о том, что ей опять чертовски плохо, как бы оправдывая своё появление у него дома. Перестал слушать её давно, быть точным, с третьего её посещения, да и всё равно проблема не менялась: она любит, парень нет; парень делает больно, но не догадывается.

Ему казалось это бреднями, полной чушью. Ведь так, как он, по-взрослому, любить не умел никто. Особенно её, не десятки тех повёрнутых подростков, готовых пойти на всё, чтоб оказаться рядом; её, такую глупую, хотя уже не ребёнка. Каждое слово, жест, движение её сводило его с ума, заставляло вытереть горячею рукой солёную каплю пота со лба. Даже имел в постели каждую ночь новую девушку, быть может,  в сотни раз лучше неё, лучше предыдущих двух десятков девушек; покоя не давали её слова, красные длинные ногти и бледность кожи, казавшейся ненормальной.

Не поддаваться животным инстинктам он не мог, равно, как и не воспользоваться её слабостью в этот момент. Хотя, пожалуй, она была в здравом рассудке, о чём твердила её привычка снимать и одевать серебряные кольца. Когда она была пьяна, каждый раз надевать кольцо представлялось трудностью. Сейчас же это удавалось ей с лёгкостью. Не плакала, просто говорила простуженным голосом сквозь насморк. Просила помочь, утешить, вновь пожить с недельку у него. Как и всегда, по старому, разработанному и затёртому до дыр сюжету, он подсел ближе и стал гладить её по волосам, уже лежавшую на плече. Его горячие руки потянулись к её ключице в поисках бретелей от одежды. Незаметно для неё самой он стал снимать её уже не совсем свежее бельё. Руки действовали выверено, в какой-то степени по-привычке, отточено и продумано до мелочей. Его отвлёк её очнувшийся вопрос, что он себе думает? Вопрос остался открытым отчасти из-за того, что ему было попросту лень на него отвечать. Все её попытки закричать были тщётны. Он не умел говорить себе стоп, не давал себе отчёт в собственных действиях. Руки слушались хозяина, делая всё, что им положено; все попытки сопротивления были пресечены – кричать безтолку, никто не услышит. Последняя её отчаянная попытка вырваться завершилась его пальцами глубоко в рёбрах. Всё, что оставалось – дышать и лишь изредка стонать от боли. От боли его рук на груди, он кусал за шею, словно голодный волк в лихорадке, он больно тянул за волосы, он больно проводил лезвием ножа по спине, одна боль виделась ей в крови при свете дрожащей свечи; злобно сверкали его глаза. Но он не прекращал, он рвал её тело напополам, он лежал сверху и безжалостно продолжать своё дело; ему нравилась её боль и более всего он полюбил её именно такой – беспомощной перед ним, жертвой его терзаний. Ему не хотелось кончать этот прекрасный вечер, он говорил, не умолкал ни на секунду, говорил, как любит её, шептал нежности, но не выпускал из рук её тонкую шею. Ей было противно, кошмарно тошно и гадко, кричала, молила отпустить, и он не слышал её мольбы. Рука её скользнула из-под его обнажённого тела и приложилась к его небритой щеке. Звонкий хлопок восстановил тишину. В гневе он пустил руки ей между ног, она опять смолкла и более не противилась; чувствовала себя грязной проституткой.

Её кошмар и его торжество над ней длилось до самого утра, до первых лучей солнца в жалюзях. Постепенно свет обнажал его лицо, их тела, отчего становилось ещё хуже; ранее ей было просто больно, теперь же она чётко видела причину своей боли, и причина эта была идеальна. Обессиленной он положил её подле себя и стал нежно ласкать её дрожащее в ознобе тело. После бережно одел и выставил за дверь