Церковь - единый целокупный организм, и потому в словах и делах подвижников веры, прошедших прежде нас ко Господу, мы ищем указания себе. На могиле Ф.М. Достоевского на Тихвинском кладбище Александро-Невской Лавры начертано: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Ин. 12: 24). Споры о том, какие именно зерна посеял писатель, не утихают по сей день. Между тем, именно церковно-православное значение творчества Достоевского отмечали в своих трудах святитель Николай (Японский), преп. Иустин (Попович), митр. Антоний (Храповицкий) и многие другие деятели Православной Церкви. Перу преп. Иустина принадлежит авторитетное и наиболее полное на сегодня исследование религиозных воззрений Достоевского, в котором он называет Достоевского «великим, бесстрашным православным апостолом» (2; 311).
Эпитет «бесстрашный» указывает на место писателя в спектре общественно-политических сил России второй половины XIX века. Будучи идейно близким славянофилам, он часто критиковал их за стремление к культурному изоляционизму, слепое идеализирование прошлого России и недооценку наличествующей реальности. Эту реальность России середины 60-х годов XIX века сам Достоевский сознавал предельно остро: «Время теперь по перелому и реформам чуть ли не важнее петровского» (1, т.28/2, с.206). Писатель не останавливается на констатации данного положения, а ставит перед собой конкретную задачу действий: «Вот цель и мысль моя: социализм сознательно, и в самом нелепо-бессознательном виде, и мундирно, в виде подлости, - проел почти все поколение. Факты явные и грозные. <...> Надо бороться, ибо все заражено. Моя идея в том, что социализм и христианство - антитезы» (1, т.29/1, с.262).
Понятие «социализм» в данном случае собирательное - оно включает в себя комплекс идей, противостоящих христианской вере. По сути, Достоевский предчувствует грядущее пришествие на Русь антихриста: «Коммунизм наверно будет и восторжествует, но мигом провалится» (1, т.24, с. 111). И писатель делает все, что только в его силах, чтобы этот «миг» стал как можно короче. Уже первые его столкновения со сторонниками атеизма, социализма и научного прогресса в кружках В.Г. Белинского и И.С. Тургенева привлекали внимание современников тем, что в вопросах веры Достоевский никогда не шел на компромисс, но всегда последовательно, хотя порой и чрезмерно эмоционально отстаивал божественный идеал Христа. При этом любовь к Творцу никогда не была для Достоевского абстрактным созерцанием или эстетическим чувствованием, а всегда претворялась в его жизни и творчестве в любовь к миру Божию и, прежде всего, в любовь к России и ее народу.
Вера в особое историческое предназначение России, в ее идею, одушевляющую и скрепляющую все члены ее организма в единое целое, неразрывно связана в сознании писателя с православием. Прямое утверждение о том, что русская идея есть идея православная, а русский - значит православный, принадлежит именно Достоевскому. Отметим, что писатель не только ввел в общественный обиход само понятие «русская идея», но и посвятил его глубокому и всестороннему изучению все последнее двадцатипятилетие своей жизни. Это изучение лишено славянофильской культурной узости («все наше - хорошее, все западное - плохое»), напротив, Достоевский раскрывает содержание русской идеи через его сопоставление с содержанием идеи западной, лежащей в основе всей европейской цивилизации. Оценивая роль и значение этой цивилизации в жизни России, Достоевский пишет: «Что мы несем из Европы? <...> Во-первых и главное, образованность, расширение горизонта, умножившееся и усиленное пониманием своей идеи (курсив наш. - О.С.) через сопоставление с западноевропейским миром, историческое понимание древнего мира, потребность порядка. <...> Склад же жизни европейской и порядок ее современный нам никак нельзя копировать <...>. Нравственные же вещи Европы нельзя копировать; мстительность, возмездие, жестокость, честь рыцарская - все это очень плохо. Вера их хуже нашей. <...> Гуманные начала даны в нашей вере, и эти начала лучше. Если есть скверность, то есть и святое рядом» (1, т.24, с.181-182).
Подобные суждения писателя основываются на глубоком и обширном знании истории и культуры европейской цивилизации, на непрерывном изучении процессов «живой» европейской действительности и богатом личном опыте. Неоднократно бывая за границей, Достоевский всегда внимательно присматривался к образу жизни, нравственным и бытовым установлениям народа, среди которого ему приходилось жить. И в целом наблюдения эти были безрадостны, причем, каждая новая поездка за границу лишь усиливала это впечатление. Так, в конце декабря 1870 года он пишет из Дрездена А.Н. Майкову: «Господи! Какие у нас предрассудки насчет Европы! <...> Весь здешний народ грамотен, но до невероятности необразован, глуп, туп, с самыми низменными интересами» (1, т.29/1, с.161-162). Помимо Германии писатель посещает Францию, Англию, Италию, Швейцарию и в конце концов Европа представляется ему одним большим кладбищем: Германия - «изживший свои силы народ, <...> мертвый народ и без будущности...» (1, т.29/1, с.176), «Франция - нация вымершая и сказала все свое» (1, т.24, с.272), а в Англии «то же самое, что и везде в Европе - страстная жажда жить и потеря высшего смысла жизни (т.е. утрата национальной идеи. - О.С.)» (1, т.22, с.95). Вместе с этим Достоевский явственно ощущает «ту постоянную, всеобщую, основанную на каком-то сильнейшем непосредственном и гадливом ощущении враждебность к нам Европы; отвращение ее от нас как от чего-то противного, отчасти даже некоторый суеверный страх ее перед нами...» (1, т.21, с.70). Главную причину этого явления писатель видит в том, что европейцы «не могут никак нас своими признать. <...> Турки, семиты им ближе по духу, чем мы, арийцы. Всему этому есть одна чрезвычайная причина: идею мы несем вовсе не ту, чем они, в человечество - вот причина!» (1, т.27, с.35). Эти слова чрезвычайно важны для понимания историософии Достоевского. Национальная идея предстает в них не только в онтологическом контексте - как смысл жизни народа, но приобретает черты мессианского служения, - это поручение, которое народ должен исполнить своей исторической жизнью.
Поражает, как точно писатель почувствовал действительно в целом враждебное, неприязненное, порой на уровне чуть ли не физиологическом, отношение Европы ко всему русскому. Всю жизнь Достоевский напряженно искал истоки этого явления и точно почувствовал то, что мы сегодня знаем наверное. В январе 1853 года османские власти Палестины под давлением Франции отняли у православной общины Иерусалима ключи от Вифлеемского и Иерусалимского храмов, которые ей традиционно принадлежали и демонстративно передали их католикам. А еще через год Франция и Англия, заключив с Турцией военный союз, а с Пруссией и Австрией - пакты о ненападении, объявили войну России. Один из церковных и политических лидеров Европы того времени, кардинал Сибур, архиепископ Парижский, комментируя эти события, утверждал: «Война, в которую вступила Франция с Россией, не есть война политическая, но война священная. Это не война государства с государством, народа с народом, но единственно война религиозная. Все другие основания, выставляемые кабинетами, в сущности, не более как предлоги, а истинная причина, угодная Богу, есть необходимость отогнать ересь... укротить, сокрушить ее. Такова признанная цель этого нового крестового похода, и такова же была скрытая цель и всех прежних крестовых походов, хотя участвовавшие в них и не признавались в этом». (3, с. 106).
Казалось бы, из этого неизбежно следует вывод о «вечной войне» Европы и России. И этому соблазну легко поддавались «патриоты на час» и в XIX веке и ныне, тем более, что в разное время русскую землю топтали сапоги шведских, польских, литовских, французских, немецких, английских, румынских, итальянских и других солдат. Но у Достоевского нет ненависти к Европе, ибо он видит причину ее враждебности к России в глубочайшей духовной болезни, поразившей западный мир и превратившей его в кладбище, «самое <...> дорогое кладбище, вот что! Дорогие там лежат покойники...» (1, т.14, с.210). Уверенность Достоевского в духовной гибели старой Европы основывается на представлении о том, что она предала забвению ею же порожденный высший всечеловеческий идеал - Христа: «Римское католичество <...> когда надо было <...> продало Христа за земное владение. <...> Оно провозгласило Христа нового, на прежнего не похожего, прельстившегося на третье дьяволово искушение, на царства земные: "Все сие отдам тебе, поклонися мне!"» (1, т.22, с.88). Отрекшись от Христа, Европа стала стремиться к возрождению «древней римской идеи (западной идеи. - О.С.) всемирного владычества и единения, которая никогда и не умирала в римском католичестве...» (1, т.22, с.89) и состояла в том, чтобы, уничтожив национальные границы, воздвигнуть огромное государство в виде всемирной монархии под началом Папы, как владыки мира сего.
Именно папство, полагает Достоевский, в своем стремлении к глобальной теократии породило (как ответную реакцию) сначала протестантизм, а затем и атеизм и коммунизм. Все европейские революции явились лишь попыткой части западного человечества устроиться не только без скомпрометировавшей себя католической церкви, но и вообще без «устаревшего» Бога. К концу XIX века в Европе власть Церкви стремительно разрушается, оплот католицизма - Франция ослаблена непрерывными революциями и войнами. На европейскую историческую сцену приходят невиданные прежде персонажи - буржуазия и пролетариат. В то время многим это показалось началом нового пути европейской цивилизации, ее объединением и расцветом на идеях позитивизма и социализма.
Достоевский был знаком с этими идеями не понаслышке. В сентябре 1876 года он посетил проходивший в Женеве конгресс «Лиги мира и свободы», о чем так вспоминал позднее: «Что эти господа, - которых я в первый раз видел не в книгах, а наяву, - социалисты и революционеры, врали с трибуны перед 5000 слушателей, то невыразимо! Никакое описание не передаст этого. <...> И эта-та дрянь волнует несчастный люд работников! Это грустно. Начали с того, что для достижения мира на земле нужно истребить христианскую веру. Большие государства уничтожить и поделать маленькие; все капиталы прочь, чтоб всё было общее по приказу и проч. Всё это без малейшего доказательства, всё это заучено еще 20 лет назад наизусть*, да так и осталось. И главное, огонь и меч - и после того как всё истребится, то тогда, по их мнению, и будет мир» (1, т.28/2, с.224-225).
Считая коммунизм непосредственным и закономерным порождением западной цивилизации, вызванным стремлением объединить людей исключительно на основе «естественных» законов, свободных от «религиозного мистицизма», Достоевский говорит о необходимости противопоставить ему вечные ценности православия, хранимые русским и другими славянскими народами. Он указывает на необходимость интеграции славян не только в духовном, но и в государственно-политическом плане, ибо весь исторический опыт России свидетельствует о том, что ненависть к ней Запада не ограничится лишь диффамационными выпадами в прессе. Как только представится возможность, европейские державы забудут до поры свои распри и набросятся на Россию в надежде поработить ее или, если это не удастся, уничтожить вовсе, и тогда участь европейских славян будет решена мгновенно. Поэтому Достоевский, во многом сближаясь с идеями Н.Я. Данилевского**, говорит о необходимости создания Всеславянского союза, центром и связующим звеном которого должна стать Россия. Более того, для упрочения этого союза славянам необходимо вернуть себе свои исконные территории, оставив Турцию за Босфором***.
Продолжая пушкинскую традицию русской историософии, Достоевский видит историческую миссию России не в конфронтации с кем-то из европейских или азиатских соседей, а исключительно в братском попечении об единоверных и единокровных народах, нуждающихся в помощи и защите. Поэтому Европе и России нужно не бороться друг с другом, а искать пути прочного мира, но не насильственного, посредством подчинения слабого сильному, а духовного, ибо «лишь на основании Христа примирение возможно» (1, т.24, с.81). Представляется, что именно здесь кроется точка несогласия Достоевского с идеями радикальных славянофилов, утверждавших, что России нечего взять у Европы и нечему у нее учиться. Нет, пишет он, «нам от Европы никак нельзя отказаться. Европа нам второе отечество, - я первый страстно исповедую это и всегда исповедовал. Европа нам почти так же всем дорога, как Россия; в ней все Афетово племя, а наша идея - объединение всех наций этого племени, и даже дальше, до Сима и Хама» (1, т.25, с.23). К этой мысли Достоевский вернется позже в «Пушкинской речи»: «Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей» (1, т.26, с.147).
Столь высокое предназначение России следует, по мысли Достоевского, прежде всего из православия, «потому что православие именно это повелевает и к тому ведет: "Будь на деле братом и будь всем слуга"» (1, т.24, с.183). Русский народ, уверен Достоевский, подтвердил верность этой миссии своей историей, «ибо, что делала Россия во все эти два века в своей политике, как не служила Европе, может быть, гораздо более, чем себе самой?» (1, т.26, с.148). В русском народе, уверен Достоевский, испокон века живет мысль о том, что истинное христианство, православие, осталось только в русской земле, а потому и «русский народ весь в православии и в идее его. Более в нем и у него ничего нет - да и не надо, потому что православие всё. Православие есть церковь, а церковь - увенчание здания и уже навеки» (1, т.27, с.64). А то, что христианство почти в первозданной чистоте сохранилось именно в русском народе, определяется главной чертой его национального характера - его особой способностью ко «всечеловечески-братскому единению» (1, т.26, с.148). И пусть сейчас наш народ унижен и много в нем грязи и скверны, говорит Достоевский, «судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно воздыхает. <...> Судите наш народ не потому, чем он есть, а потому, чем желал бы стать» (1, т.22, с.43).
И никакие общеизвестные современные неурядицы России, уверен Достоевский, не дают ей права отказаться от этого своего предназначения: «Да и не таково назначение и цель ее, чтобы зря повернулась она с вековой своей дороги, да и размеры ее не те. Кто верит в Русь, тот знает, что вынесет она все решительно <...> и останется в сути своей такою же прежнею, святою нашей Русью, как и была до сих пор, и, сколь ни изменился бы, пожалуй, облик ее, но изменения облика бояться нечего <...>: кто верит в Русь, тому даже стыдно это. Ее назначение столь высоко, и ее внутреннее предчувствие этого назначения столь ясно (особенно теперь, в нашу эпоху, в теперешнюю минуту главное), что тот, кто верует в это назначение, должен стоять выше всех сомнений и опасений» (1, т.25, с.174).
Конечную цель этого пути, суть русской идеи, писатель определил в «Пушкинской речи» так: «...Стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, <...> с братскою любовию вместить в свою русскую душу, всечеловечную и всесоединяющую <...> всех наших братьев, а в конце концов <...> и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!» (1, т.26, с.148).