3.8. Проведение кампании в Петрограде.
[показать]В Петрограде митрополит Вениамин (Казанский) проводил максимально компромиссную политику по отношению к властям. «Выдвинув определённые условия, он пошёл на переговоры с городским руководством. По свидетельству М.П. Чельцова, в вопросе спасения гибнущих людей для него не существовало колебаний: «В этом отношении он шёл дальше патриарха, не встречая никаких препятствий к отдаче даже священных сосудов и тому подобного - лишь бы исполнить свой христианский и человеческий долг до самого конца». Митрополит согласился уступить ценности, но без насильственного изъятия, которое является святотатством, а как вольную жертву: «Это - Богово, и мы всё отдадим сами». В его послании от 5 марта говорилось, что «Православная Церковь, следуя заветам Христа Спасителя и всегда являющаяся образцом высокой любви в годину бедствий, отдаст все свои ценности, вплоть до священных сосудов». В тот же день митрополит получил официальное приглашение на переговоры и 6 марта в Смольном вместе с юрисконсультом Александро-Невской Лавры И.М. Ковшаровым вёл переговоры с членами ПомГола. Владыка представил комиссии ПомГола заявление, где указывал, что для осознания народом добровольности этой жертвы нужно включить в комиссию по изъятию представителей церковных приходов. Заявление митрополита в Смольном было принято, и Владыка, почувствовав взаимопонимание, встал, благословил всех и со слезами на глазах сказал, что он своими руками снимет драгоценную ризу с образа Казанской Богоматери и отдаст её на спасение голодающих братьев. 7 и 8 марта 1922 года в московской газете Известия ВЦИК появилось сообщение об искреннем желании петроградского духовенства выполнить гражданский долг и постановление ВЦИК от 23 февраля 1922 года.
Однако после смены курса по отношению к Церкви на более радикальный митрополиту объявили, что ценности будут изъяты в формальном порядке, как принадлежащее государству имущество. По своему пастырскому долгу митрополит Вениамин не мог благословить паству содействовать насильственному изъятию святынь. Ещё 12 марта митрополит направил заявление в Губисполком, в котором он выразил сомнение. В нём сомнение в том, что все пожертвованные святыни будут употреблены исключительно на помощь голодающим. Завершалось послание предупреждением: «Если бы слово моё о предоставлении Церкви права самостоятельной помощи... услышано не было и представители власти в нарушение канонов Святой Церкви, приступили бы без согласия её архипастыря к изъятию ценностей, то я буду вынужден обратиться к верующему народу с указанием, что таковой акт мною осуждается, как кощунственно-святотатственный, за участие в котором миряне по канонам Церкви подлежат отлучению от Церкви, а священнослужители - извержению из сана».
14 марта Большой президиум Губисполкома принял постановление в котором обязал городскую комиссию по изъятию церковных ценностей приступить к изъятию не позднее чем в недельный срок. 15 марта у Казанского Собора с ведома митрополита были оглашены известия о шуйском инциденте и послание патриарха Тихона с предупреждением от повторения подобного. А на следующий день на Сенной площади произошли столкновения членов комиссии по изъятию ценностей с враждебно настроенными верующими. священнослужители. В результате, вечером 16 марта в Москву полетела телеграмма с просьбой санкционировать применение расстрелов: «Реввоенсовет т. Троцкому. На вашу 159 сообщаю: вопрос изъятия церковных ценностей Петрограде последние дни осложнился. Достигнутое было соглашение духовенством предательски сорвано последний момент заявлением митрополита Вениамина что он призовёт верующих воспрепятствовать изъятию. Время потраченное на переговоры духовенство использовало для организации противодействия... Всеми данными только посредством вооружённой силы удастся произвести изъятие. Прошу немедленно дать директиву - допустимо ли исполнение декрета указанным путём и как поступить дальнейшем.» Но в Москве к посчитали, что для применения силовых мер время ещё не наступило и 20 марта Политбюро приняло проект соответствующих директив, написанный Троцким, в котором, в частности говорилось: «Полагаю, что для Петрограда можно установить тот же приблизительно срок (что и для Москвы) по соглашению с товарищем Зиновьевым, ни в коем случае не форсируя слишком кампанию и не прибегая к применению силы, пока политически и организационно вся операция не обеспечена целиком».
Однако 24 марта произошло событие, которое в значительной степени повлияло на ход событий. В петроградской газете «Правда» появилось письмо двенадцати наиболее лояльных по отношению к Советской власти священников и протоиереев, явившееся первым шагом к церковному расколу. Авторы письма обвинили основную массу духовенства в контрреволюционности, в политической игре, во время всенародного голода, требовали немедленной и безусловной отдачи советской власти всех церковных ценностей. На собрании духовенства священник Введенский заявил о разрыве с реакционным духовенством и создании «живой церкви».
6 апреля в Смольном состоялось заседание Петропомгола с участием священнослужителей, будущих лидеров «обновленчества», а тогда ещё представителей митрополита, А. Введенского и А. Боярского. На собрании единогласно была принята резолюция содержащая многие компромиссные пункты: «1.Допустить представителей верующих к участию в изъятии и учёте церковных ценностей, упаковки их для отправки в Гохран для ЦК ПомГола. 2....Установить гласную отчётность о движении ценностей. 3.Допустить представителей верующих к участию в делегациях, сопровождающих предметы довольствия голодных».
10 апреля митрополит обратился с воззванием к верующим: «Церковь по существу своему, вне политики и должна быть чужда ей. «Царство Моё не от мира сего», - заявил Спаситель Пилату. Этим курсом, вне политики, я вёл корабль Петроградской церкви и веду и идти им настойчиво предлагаю всем пастырям».
Воззвание было согласовано митрополитом с патриархом, который, как мы упоминали выше, направил аналогичное послание председателю ВЦИК М.И. Калинину. Петроградский митрополит сделал всё возможное, чтобы предотвратить столкновения при изъятии ценностей. И в городе не произошло таких кровавых инцидентов, как в Шуе и Смоленске.
25 мая 1922 года вернувшись из Москвы А. Введенский заявил митрополиту Вениамину о происшедшем там церковном перевороте, аресте патриарха Тихона, как саботажника, образовании нового церковного управления и о назначении его, Введенского депутатом этого управления по Петроградской епархии. Митрополит Вениамин отказался благословить раскол. 28 мая появилось постановление владыки, объявляющее Введенского находящимся «вне православной Церкви». Большевистские газеты выдали участие властей в этом расколе: они обрушились с угрозами на митрополита Вениамина, призывая «карающий меч пролетариата» на его голову. Неоднократные попытки А. Введенского и ответственного за «церковные дела» в Губкоме РКП (б) И. Бакаева склонить митрополита на компромисс с раскольниками успеха не имели.
На заседании бюро Губкома РКП (б) от 30 мая было принято решение: «Процесс о попах, противодействовавших изъятию церковных ценностей, начать 7 - 8 июня...» А на следующий день в Петроградский отдел ГПУ пришла срочная телеграмма из Москвы за подписью Менжинского: «Митрополита Вениамина арестовать и привлечь к суду. Подобрать на него обвинительный материал. Арестовать его ближайших помощников - реакционеров и сотрудников канцелярии, произвести в последней тщательный обыск. О результатах операции немедленно сообщите». (Более подробно подлинная причина ареста митрополита Вениамина и смысл приезда в Петроград А. Введенского будут рассмотрены в следующей главе.)
[показать]10 июня в помещении зала Государственной филармонии на Михайловской улице, дом 2, начался судебный процесс. Возглавлял суд председатель уголовного отделения Петроградского трибунала Н.И. Яковченко, главным обвинителем являлся специально приехавший из Москвы видный деятель партии, возглавлявший 5-й отдел наркомата юстиции (отделения церкви от государства) П.А. Красиков. Подсудимых было 86 человек, в том числе профессора богословия, священники, миряне. Непредвзятому наблюдателю могло показаться, что весь процесс - сплошное недоразумение, ведь изъятие церковных ценностей в Петрограде прошло довольно спокойно. Однако его организаторы давали ясно понять, что официальное обвинение лишь повод... Красиков на суде однажды воскликнул: «Вся православная церковь - контрреволюционная организация. Собственно: следовало бы посадить в тюрьму всю церковь!»
Центральным пунктом обвинения являлись письма направленные митрополитом в ПомГол и Смольный (приводимые нами выше). Трибунал подробно выяснял сам ли митрополит писал их, обсуждались ли они в Правлении православных приходов и т.д. Интересовалось обвинение отношением митрополита к той части духовенства, которое покинуло Советскую Россию в момент отступления Юденича.
[показать] При допросе профессора уголовного права, председателя Правления православных приходов Ю.П. Новицкого было обращено особое внимание на контакты последнего с патриархом Тихоном. Председатель трибунала особенно интересовался ездил ли специально Новицкий к Тихону как доверенный митрополита или он был у патриарха частным образом.
5 июля трибунал вынес свой приговор: 10 человек - к расстрелу, большую часть - к тюремному заключению, остальные подсудимые (22 человек) были оправданы. Затем шестерых из приговорённых к смертной казни помиловал ВЦИК, а четверо (митрополит Вениамин, архимандрит Сергий - секретарь Поместного собора 1917 - 1918 гг. В.П. Шеин, председатель правления Обществ православных приходов Ю.П. Новицкий и юрист И.М. Ковшаров) были расстреляны в ночь с 12 на 13 августа, хотя официальное сообщение о расстреле так и не появилось.
«Петербуржцы никогда не забывали своего Владыку. Они установили крест с его именем на Никольском кладбище Александро-Невской Лавры и приносили туда цветы. А 4 апреля 1992 года Архиерейский Собор Русской Православной Церкви причислил Петроградского митрополита Вениамина, а также расстрелянных с ним к лику святых».
3.9. Привлечение патриарха Тихона к суду.
В Москве 30 марта состоялось секретное совещание представителей партийных делегаций, участвовавших в работе ХI партсъезда. Никто из присутствовавших не ставил под сомнение целесообразность принудительного изъятия. Дискуссия развернулась лишь вокруг сроков кампании. На совещании были сделаны «внушения» тем партийным деятелем у которых результаты изъятия признавались «неудовлетворительными». От них потребовали провести повторное изъятие, а не довольствоваться добровольными пожертвованиями.
Оказывалось давление и на патриарха. Его вызвали в ГПУ, где официально предупредили об ответственности в случае «повторения фактов, подобных событиям в Шуе» и предложили принять меры к их недопущению впредь. Одновременно на него возложили ответственность и за «антисоветские» акции православного духовенства, бежавшего в годы гражданской войны за пределы Советской России и объединившегося вокруг митрополита Антония (Храповицкого), возглавившего Временное Высшее Церковное управление Русской Православной Церкви за границей, требовали его публичного осуждения. Патриарх обещал это сделать, но после предоставления ему документов, подтверждающих участие «карловчан» в «политике». В своём заявлении в ГПУ патриарх отмежевался от некоторых из решений Карловацкого собора, утверждая, что его послание от 28 февраля не содержит призыв к сопротивлению. «... В своём послании от 15 (28) февраля по вопросу об изъятии церковных ценностей я вовсе не имел ввиду призывать верующих к сопротивлению властям, если где оно так понималось, то это неправильно.» А в обращении к епархиальным архиереям Святейший писал: «Нам стало известно, что проведение в жизнь декрета об изъятии церковных ценностей сопровождался в некоторых случаях весьма нежелательными явлениями. Прихожане, побуждаемые... ревностью о храме Божием, допускали активное противодействие власти, причём это противодействие часто принимало форму прямого насилия и даже кровопролития. Едва ли нужно напоминать, что все подобные действия, как противные духу христианского учения и всякое подстрекательство к ним я категорически осуждаю».
Однако, как было нами показано выше, было принято бескомпромиссное решение устроить показательный процесс в Москве и привлечь к нему патриарха. Этому процессу предшествовало письмо Л.Д. Троцкого П.А. Красикову от 25 апреля 1922 года, в котором первый в частности пишет:
«1. Из всех обстоятельств дела вытекает, что главные церковные ценности уплыли за годы революции... Совершенно очевидно, что тут работала влиятельная организация, более или менее совпадающая с верхушкой церковной иерархии... Нужно запросить главных деятелей церкви относительно того, какие ценности имелись в церкви до революции? Какие велись описи этим ценностям? Где эти описи находятся? И по установленным несоответствиям между описями и наличностью предъявлять этим руководителям прямое обвинение в организации вывоза ценностей за границу.
2. Тоже самое необходимо сделать в отношении церковных капиталов, явно вывезенных в значительном количестве.
3. Равным образом нужно запросить правящую иерархию о тех церковных капиталах, какие имелись до революции в заграничных банках...
Дознание по этим пунктам необходимо вести с величайшей энергией». Из этого письма ясно видно, что к апрелю 1922 года стал почти окончательно понятным тот факт, что расчёт на «бесчисленные богатства церкви» провалился, их там просто не было в таком количестве. Скрытое и явное сопротивление верующих изъятию церковных ценностей всё нарастало. Теперь вся вина переносилась на духовенство, которое, мол, сумело перехитрить власти и спрятать золото. Через три дня, после приведённого выше письма Л.Д. Троцкого газета Известия сообщила, что в Москве закончилось следствие по делу 54 человек и над ними начинается суд, по обвинению их в сокрытии церковных ценностей, а также в неподчинении властям при их изъятии. В числе обвиняемых было 20 священников, 2 профессора, 1 инженер, 4 студента, торговцы и т.д. Патриарха среди них не было. Однако специальным циркуляром Верховного трибунала №66 от 25 апреля 1922 года предписывалось местным трибуналам в приговорах по делам, связанным с изъятием церковных ценностей, «указывать наличие в деле интеллектуальных виновников эксцессов со стороны тёмных элементов в лице высшей церковной иерархии (патриарх Тихон, местные епископы и т.д.), коль скоро в деле можно обнаружить идейное руководство (послание Тихона и митрополита Вениамина) или попустительство». Все подобные приговоры предлагалось направлять в Москву, тем самым обогащая и умножая обвинение против патриарха.
На заседании Политбюро 4 мая с участием, после длительного перерыва В.И. Ленина, по предложению Л.Д. Троцкого была дана директива о привлечении патриарха к суду.
«Постановили: а) Дать директиву Московскому трибуналу:
1.Немедленно привлечь Тихона к суду;
2. Применить к попам высшую меру наказания.
б) Ввиду недостаточного освещения в печати Московского процесса поручить т. Троцкому от имени Политбюро сегодня же инструктировать редакторов всех московских газет о необходимости уделять несравненно больше внимания этому процессу, и, в особенности выяснить роль верхов церковной иерархии». И на следующий день Московским ревтрибуналом в приговоре по делу московского духовенства выносится постановления о привлечении Тихона к судебной ответственности. Об этом тотчас же известили патриарха и взяли у него подписку о невыезде. В тот же день по инициативе ГПУ стремившегося полностью отстранить патриарха от церковных дел, к нему допускается делегация обновленческого духовенства во главе с петроградским священником А. Введенским.
К процессу церковников, проходившему в Политехническом музее в качестве свидетеля патриарха вызвали 5 мая, однако по тону вопросов всем было ясно, что в скором будущем скамья подсудимых ждёт и его.
Суть допроса сводилась к тому, чтобы вытянуть у него признание в том, что он своими посланиями побудил клириков и верующих встать на защиту церковного достояния; что послания были подготовлены патриархом в соучастии с другими священнослужителями; что, назвав изъятие священных предметов святотатством, он нанёс тягчайшее оскорбление Советской власти... Патриарх вполне резонно утверждал, что Церковь хотела отдать ценности добровольно, жертвуя их в помощь голодающему народу, и что об этом была сначала достигнута договорённость с ПомГолом, но власть переменив своё намерение решила взять их силой.
«Обвинитель: Вы признаёте, что церковное имущество не принадлежит по советским законам церкви?
Патриарх: По советским законам, а не по церковным.
Обвинитель: Ваше послание касается церковного имущества. Значит с точки зрения закона оно незаконно?
Патриарх: Вам лучше знать. Вы Советская власть.»
Даже в большевистских газетах, опубликовавших по указанию Троцкого, множество злопыхательских статей о допросе патриарха, проскальзывало уважение к допросу на суде. Так газета Правда от 17 мая писала: «Патриарх смотрит на бесцеремонный вызов и допросы свысока... Он держится с достоинством... Откуда такое достоинство у патриарха Тихона?»
8 мая в 2 часа дня был объявлен приговор революционного трибунала. 11 обвиняемых (протоиереев Заозерского А.И., Добролюбова А.Ф., Надеждина Х.А., иеромонаха Макария (Телегина) и других) приговорили к высшей мере «социальной защиты» - расстрелу с конфискацией имущества. Других обвиняемых приговорили к разным срокам лишения свободы. Трое обвиняемых были оправданы. А против самого патриарха было начато уголовное дело. Несмотря на это патриарх Тихон на следующий день после оглашения приговора пишет из Донского монастыря председателю ВЦИК М.И. Калинину: «Решением от 8 сего мая Революционный трибунал в Москве приговорил несколько, в том числе и духовных лиц к высшей мере наказания (смертной казни) по делу об изъятии церковных ценностей. В силу определения Всероссийского собора от 8 декабря 1917 года имею долг печаловаться перед Вами, как представителем высшей государственной власти о помиловании осуждённых, тем более что инкриминируемого послания они не составляли, сопротивления при изъятии не проявляли и вообще контрреволюцией не занимались».
Постановлением ВЦИК шестеро из осуждённых на смертную казнь, как и в Петроградском деле об изъятии ценностей, были помилованы. Роль здесь сыграло конечно же не «печалование» патриарха, на это Советам было просто наплевать, а общественное мнение Запада. Дело заключалось в том, что в апреле 1922 года начала работать Генуэзская конференция, поставившая перед собой цель определить и закрепить новое послевоенное устройство Европы. Важной темой конференции были вопросы о правах человека, в том числе и о положении верующих, об отношении государства и церкви и т.д. Вопросы эти носили явно политический характер. Определённые круги Запада, русская эмиграция всячески муссировала слухи о том, что Советская Россия не заслуживает доверия, так как в ней не соблюдаются принятые во всём мире права человека, в частности верующих, а церковь преследуется властями. Г.В. Чичерин и сотрудники НКИД в начале весны 1922 года не раз ставили перед политическим руководством страны в Совнаркоме вопросы о том, что необходимо в ближайшее время как-то урегулировать взаимоотношения с церковью, ибо их запущенность вредит внешнеполитическому реноме РСФСР».
В цитированном нами выше письме В.М. Молотову для членов Политбюро ЦК РКП (б) от 19 марта 1922 года В.И. Ленин тоже отмечал: «... по международному положению России для нас, по всей вероятности, после Генуи (где шла речь о международном признании России) окажется или может оказаться, что жёсткие меры против реакционного духовенства будут политически иррациональны, может быть чересчур опасны...» Действительно, в мае 1923 года Британское правительство выступило с меморандумом, в котором осуждало от имени всего цивилизованного мира гонение на церковь. А вскоре, выступая летом 1923 года перед партактивом Москвы, Ем. Ярославский уже отмечал, что международная обстановка требует изменения церковной политики. «Мы должны, - говорил Ярославский, - создать в стране религиозный НЭП, поскольку вступаем в сношения с буржуазными государствами».
Между тем кампания по изъятию церковных ценностей продолжалась по всей территории России:
«Калужская губерния (Госинфсводка №17/III.)
Комиссия по изъятию ценностей повсюду продолжает работу. Духовенство ведёт контрреволюционную агитацию. В Тарусском уезде в одной из волостей имело место открытое выступление крестьян, выслан отряд.
Пензенская губерния (Госинфсводка №15, 8/III.)
Изъятие ценностей в городе заканчивается. Никаких препятствий к изъятию церковных ценностей с чьей-либо стороны не было.
Тамбовская губерния (Госинфсводка №145/с8/III.) и сводка ТОГПУ за 7/III.
Настроение крестьян в связи с декретом об изъятии церковных ценностей неудовлетворительное. В одном селе Елотомского уезда комиссия по учёту церковных ценностей была разогнана крестьянами. В другом селе крестьяне с духовенством постановили: убить председателя комиссии по изъятию церковных ценностей. Духовенство и кулацкие элементы ведут успешную агитацию о недопущении изъятия. В Липецком уезде выносятся постановления о том, чтобы собранные церковные ценности сдать самому патриарху или организовать специальную комиссию, которая произведёт обмен церковных ценностей на хлеб и распределит их среди голодающих. Распространяются провокационные слухи о том, что церковные ценности будут распределены среди коммунистов».
Суды над священнослужителями и верующими в свете правительственной кампании по изъятию ценностей продолжались в России до весны 1923 года. Одно из последних заседаний Ревтрибунала состоялось в Екатеринодаре. За «открытый бунт» в Ейске к различным срокам тюремного заключения приговорили 18 священнослужителей и мирян.
На конец 1922 года число жертв от судебных расправ по «церковным делам» перевалило за 36 тысяч человек. И это только священники и монашествующие, не считая просто верующих. Трудно установить точное число тех, кто томился в лагерях и тюрьмах. Многие сроки были похлеще смертных приговоров, так например, «бессрочное тюремное заключение с тягчайшими принудительными работами и лишение права на свидание с родными, ил заключение в лагерь принудительных работ «до окончательной победы рабоче-крестьянской власти над мировым империализмом, с лишением общественного доверия.»
3.10. Результаты проведение кампании по изъятию церковных ценностей.
1 июня 1922 года член президиума ЦК ПомГола А. Винокуров в беседе с корреспондентом РОСТА огласил предварительные результаты изъятия церковных ценностей. В гохрановский фонд поступило: более 17 пудов золота и 11415 пудов серебра (по меркам большевиков в церквах, соборах, монастырях надлежало собрать только одного серебра не менее полумиллиона пудов), бриллиантов и алмазов - 13581 штука весом в 1165 каратов, 3835 жемчужин и 9 жемчужных ниток весом 2 пуда и 11 фунтов, драгоценных камней - 31382 штуки весом в 1 пуд 19 фунтов, монет по номинальной стоимости в рублях - 7116 серебром и 772 золотом, а также «много ценных разных предметов».
Винокуров заявил, что авансом в счёт этих поступлений Наркомфин уже выделил около 2 миллионов рублей золотом на закупку семян пшеницы и кукурузы, муки в Финляндии, рыбы в Норвегии. Обещал и впредь, по мере поступления ценностей в гохран закупать продовольствие и осуществлять «трудовую помощь голодающим». Очевидно, что 2 миллиона рублей были ничтожной суммой по сравнению с допустимой денежной стоимостью изъятых церковных богатств. Но в Совнаркоме делиться с голодающими даже на равных не хотели. Львиная доля принадлежала властям.
6 июля 1922 года на заседании Совнаркома было принято постановление о повсеместной ликвидации «троек», в своё время созданных особоуполномоченными, и об окончании в месячный срок досылки ценностей губфинотделам.
Осенью 1922 года были выпущены первые советские монеты из церковного серебра, и датировались они 1921 годом, что политически было не менее важно, чем само появление серебряных денег. Но подлинным апофеозом финансово-валютного творчества стало подписанное В.И. Лениным декрета о чеканке золотого червонца.
Итак, подводя краткий итог кампании по изъятию церковных ценностей можно отметить, что расчёты руководителей Советского государства изъять «колоссальные» ценности оправдались лишь частично. Малая доля их ушла на помощь голодающим, большая на внутренние и внешние политические мероприятия. Однако в отношении Церкви со стороны государства был достигнут значительный «успех», а именно:
- предстоятель Церкви - Святейший патриарх Тихон был отстранён от управления и находился под арестом;
- репрессии властей внесли дезорганизацию в действия церковной иерархии. Лишили возможности многих её представителей занимать последовательную позицию к политике государства по отношению к Церкви;
- в Петрограде выявилась группа священнослужителей готовых последовательно проводить линию на сотрудничество с властью, претендующих на создание новых, не предусмотренных канонами, органов высшего церковного управления;
- в Русской Православной Церкви возникла серьёзная угроза создания неканонической параллельной иерархии.
Эти и другие моменты позволили в последующие годы ввергнуть Русскую Церковь в эпоху смут и нестроений, посеяв раскол среди духовенства и мирян, ослабляя всё больше и больше церковный организм.