Исповедуя своего рода народопоклонство, считая, что народ хорош сам по себе, в силу своей органической принадлежности к Православной Церкви, А. Иларион логически приходит к отрицанию значения Государства с его многовековыми усилиями по воспитанию, дисциплинированно, просвещению народа: «Россию можно представить... без университетов» (с.155) [Здесь и далее цитация по изданию: Архиепископ Иларион Троицкий. Церковь как союз любви. М., 1998]. Со страстью и пристрастием оценивает А. Иларион нашу национальную историю. В результате Петровских реформ «церковная жизнь ослабела вообще, выродилась местами в формальность. Богословие потеряло святоотеческое дерзновение и ниспало до схоластики» (с.95). «До Петра русский народ от верху до низу был одинаково православным и церковным... Вся преобразовательная деятельность Петра направлена была к унижению Церкви и к подрыву ее силы и авторитета» (с.155). Преодоление Петрова наследия, восстановление патриаршества автоматически приведет к восстановлению порушенной церковности. «Верховный пастырь русского народа возьмет в свои святительские руки свирель и палицу и соберет в единое Христово стадо всех русских людей» (с.170).
То, что такое мифологическое видение истории расходится с фактами, знал отчасти и сам А. Иларион. Он, противореча своим словам о допетровском святоотеческом дерзновении, заявляет, что «Запад отпал от Церкви в то время, когда период расцвета святоотеческой письменности был уже временем давно прошедшим» (с.186) и тут же в самом жалком виде выставляет нашу старинную антилатинскую полемику. Ошибка здесь в том, что поздневизантийское богословие, которое едва начинали изучать в начале века и которое доднесь остается во многом неизученным — это богословие, стоящее вровень с древлесвятоотеческим. И величайшие отцы этого периода — святители Фотий, Григорий Палама, Марк Ефесский — успешно опровергали, например, католический догмат Filioque. Но А. Иларион так увлечен утверждением своей оригинальной сотериологии, что считает указанный догмат совершенно неважным: «Семинарские учебники «обличительного богословия» склонны оцеждать комара, совершенно замалчивая верблюда. Filioque, опресноки, чистилище — вот главные пункты полемики» (с.205). Великое византийское богословие, которое не пренебрегало этими темами, неинтересными нашему полемисту, существовало до самого конца Восточной Империи. Только ее падение ввергло в варварство всю область «туркократии». И это была великая историческая трагедия всего православного мира. К моменту захвата Византии, Сербии и Болгарии Россия, быстро росшая государственно, еще не стала вровень с новой своей задачей хранительницы и оплота мирового Православия.
Для выполнения этой задачи нужно было просвещение, нужны были школы, а после быстрого угасания просвещения в Византии и на Балканах оставался только один путь созидания просвещения, который шел через Запад. Это понимали на Востоке и посылали молодых людей учиться в западных университетах. Западную школу прошли и преподобный Максим Грек, и братья Лихуды. Такой путь был не лучшим, небезопасным, но другого пути просто не было. Только пройдя школы западного типа, можно было приникнуть к чистым источникам святооотеческого богословия, которое прежде известно было в России мало и плохо, в немногочисленных и не всегда ясных болгарских и сербских переводах, в то время как святоотеческие творения, переведенные в России, можно было буквально пересчитать по пальцам одной руки. Великий Киевский Святитель Петр Могила перед лицом унии, захватившей почти всю Русскую Церковь в польских пределах, проводит успешное контрнаступление, важнейшей частью которого было устроение православной духовной школы. Чаще всего на «могилянское богословие» смотрят односторонне, как на продукт «западного пленения». Действительно, в данной ситуации определенная дань западным влияниям была неизбежна. Её платили и греки под турецкой властью. Но целью святителя было утверждение Православия, и он много сделал для перевода с греческого самых необходимых вероучительных книг. Так, впервые был полностью переведен Синодик в Неделю Православия, один из важнейших символических документов Православной Церкви.
Великий преобразователь России Петр I не мог не воспользоваться потенциалом киевской учености. Дело не в том, что Петру «были противны великорусские иерархи» (с.159), и не в том, что еще до Петра двор имел порочную наклонность покровительствовать латинству (с.132), как это утверждает наш автор. Причина благоволения Петра к малороссам в том, что они были в состоянии поддерживать просветительные начинания Императора, а не противились им, как многие духовные лица Великороссии. Со святыми иерархами у Петра были хорошие отношения, будь они великороссы или малороссы — с Митрофаном Воронежским, Димитрием Ростовским, Иоанном Тобольским, Иннокентием Иркутским (сама Иркутская кафедра учреждена Петром в 1707 г.). Приходится признать, что ропот великорусского духовенства против реформ, в области церковной означавших прежде всего просвещение, был ропотом прежде всего против просвещения, представлявшегося непосильным бременем. Этот ропот доходил до государственных преступлений вроде активного участия некоторых духовных лиц в измене Царевича Алексея Петровича, сбежавшего к австрийскому кайзеру, и явился главной причиной синодальной реформы, на которую так нападал А. Иларион. Реформа, которая ввела более жесткие нормы, во многом упорядочивала церковную жизнь.
Древнерусская жизнь вовсе не являла того идеала, который виделся А. Илариону. Св. Димитрий Ростовский свидетельствует, что в Великой России не только простолюдины, но и «иерейстии жены и дети мнози никогдаже причащаются... иерейстии сыны приходят ставитися на места отцев своих, которых егда спрашиваем: давно ли причащалися? мнозии поистинне сказуют, яко не помнят, когда причащалися». И. Т. Посошков (1670-1726) сообщает, что «не состаревся, деревенские мужики на исповедь не хаживали; и тако инии, и не дожив до старости, и умирали». Это вызывало немалую озабоченность уже Царя Алексея Михайловича. В грамоте, посланной в Свияжск в 1650 г., он сетует, что «в городах и селах и деревнях христиане живут без отцов духовных, многие и помирают без покаяния, а о том нимало не радеют, чтоб им исповедать грехи своя и Телу и Крови Господней причащатися». В другой грамоте тот же Царь свидетельствует о новгородцах, что многие из них, «разных чинов люди... николи не имели духовных отцов» и только перед смертью задумывались о причащении. Эти и другие столь же прискорбные факты приводятся в книге с.Смирнова «Древне-русский духовник», М. 1913, из которой я [Протоиерей Валентин Асмус] и заимствовал эти цитаты (с.197-198). Введение Петром обязательной для всех ежегодной исповеди было не снижением, как часто говорят несведущие критики, но, напротив, повышением уровня элементарных требований к каждому члену Церкви. И то же самое придется сказать о многих других сторонах реформы при внимательном и непредвзятом исследовании. В начале XX в. было уже очевидно, какие благие плоды принесла реформа XVIII в.
Сам А. Иларион, полемизируя с дореволюционными «обновленцами», неожиданно говорит (1915 г.): «В нашей церковной жизни не благополучно, но корень этого неблагополучия не в недостатке реформ, а в том, что духовенство наше ровно ничего не желает делать и под церковными интересами понимает только свои сословные. Всякие реформы могут оказаться мертворожденными, если наличные деятели останутся те же и теми же... Рядовые приходские пастыри, пожалуй, самые независимые и самостоятельные люди в России... Если архиерей сам деятельный и заставляет своих иереев сколько-нибудь трудиться, то духовенство его епархии только одного и желает, чтобы «беспокойного» архиерея поскорее куда-нибудь перевели. Духовенству наиболее годны архиереи малодеятельные» (с.394-395). Итак, при желании можно было бы увидеть церковные проблемы и в таком ракурсе. Но чаще всего А. Иларион во всем винил синодальный строй — и Самодержавие. Нападки на Монархию иногда имели у него весьма недостойные формы.
В годы Великой войны, когда в антигерманских выпадах печати Часто звучал антиромановский подтекст, А. Иларион прямо говорил о «немецком правительстве» Петра I (с.157), о последнем двухсотлетии как о «немецком периоде в русской истории» (с.324), о том, что «на Руси со времен Петра немцы встали между царем и народом» (с.355). Грубые нападения на Монархию не прекратились и после февраля 1917 г.: «Самодержавие царское, по петровскому идеалу образовавшееся, все время было враждебно к самостоятельности русской национальной Церкви и в этом отношении, себе на погибель, осталось верно себе до самого конца» (с.23). К сожалению, не обошелся он без этого и в своей знаменитой речи на Соборе 1917 г. Эта речь прозвучала как отречение от Самодержавия в тот момент, когда Керенский беззаконно объявил Россию республикой. А. Илариону никто не возражал, и его слова прозвучали как бы от лица Собора. Эта речь была сказана 23 октября, а 25 октября в Петрограде произошел большевицкий переворот.
А. Иларион был из тех идеалистов, которые мечтали о вещах несоединимых: о полной свободе Церкви в отношении Государства (что бывает при современных либеральных режимах), о всяческой поддержке Государством Церкви, вплоть до запрещения прозелитизма иных конфессий (что было при Самодержавии и всегда предполагало ограничение «церковной свободы») и о том, чтобы при этом Церковь имела горение духа и высоту подвига, как в Апостольский век. К сожалению, слово А. Илариона и стоящие за этим словом настроения были чреваты разрушительными последствиями. Революция произошла не потому, что ее хотели Ленины, Милюковы и Родзянки. Она произошла потому, что многие лучшие русские люди потеряли равновесие и разучились ценить то, что имели. Создалась мистическая незащищенность, которая позволила силам ада сделать свой прорыв.
Разразившаяся катастрофа дала возможность протрезветь, отбросить иллюзии и увидеть то, что раньше не хотели видеть. Протестуя против Декларации Митрополита Сергия, Архиепископ Иларион писал: «...вопреки декрету об отделении Церкви от государства, Православная Церковь вступила в тесный, живой союз с государством. И с каким государством?! Возглавляемым не Православным царем (в свое время многие члены Церкви энергично возражали против связи Церкви с таким государством) [прим. Архиепископа Иллариона], а властью, которая основной задачей своей поставляет уничтожение на земле всякой религии, и прежде всего Православного Христианства...»* В этих словах и явная преемственность с прежним А. Иларионом, и явный пересмотр прежних заявлений. «Многие члены Церкви» — на самом деле сравнительно немногие единомышленники А. Илариона. Но их мнение теперь уже не отождествляется с голосом Церкви как таковой. Немецкое самодержавие превращается задним числом в Православное царство.
* Акты Святейшего Патриарха Тихона. М., 1994. с.525-526.
Протоиерей Валентин Асмус
Богословский сборник. Вып.7. М. ПСТБИ. 2001, стр.56-81