Россiя и революцiя
26-08-2008 01:39
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
Для уясненія сущности огромнаго потрясенія, охватившаго нынѣ Европу, вотъ что слѣдовало бы себѣ сказать. Ужѣ давно въ Европѣ существуютъ только двѣ дѣйствительныя силы: Революція и Россія. Эти двѣ силы сегодня стоятъ другъ противъ друга, а завтра, быть можетъ, схватятся между собой. Между ними невозможны никакія соглашенія и договоры. Жизнь одной изъ нихъ означаетъ смерть другой. Отъ исхода борьбы между ними, величайшей борьбы, когда-либо видѣнной міромъ, зависитъ на вѣка вся политическая и религіозная будущность человѣчества.
Фактъ такого противостоянія всѣмъ сейчасъ бросается въ глаза, однако отсутствіе ума въ нашемъ вѣкѣ, отупѣвшемъ отъ разсудочныхъ силлогизмовъ, таково, что нынѣшнее поколѣніе, живя бокъ о бокъ со столь значительнымъ фактомъ, весьма далеко отъ пониманія его истиннаго характера и подлинныхъ причинъ.
До сихъ поръ объясненія ему искали въ области сугубо политическихъ идей; пытались опредѣлить различія въ принципахъ чисто человѣческаго порядка. Нѣтъ, конечно, распря, раздѣляющая Революцію и Россію, совершенно иначе связана съ болѣе глубокими причинами, которыя можно обобщить въ двухъ словахъ.
Прежде всего Россія — христіанская держава, а русскій народъ является христіанскимъ не только вслѣдствіе православія своихъ вѣрованій, но и благодаря чему-то еще болѣе задушевному. Онъ является таковымъ благодаря той способности къ самоотреченію и самопожертвованію, которая составляетъ какъ бы основу его нравственной природы.
Революція же прежде всего — врагъ христіанства. Антихристіанскій духъ есть душа Революціи, ея сущностное, отличительное свойство. Ея послѣдовательно обновляемыя формы и лозунги, даже насилія и преступленія — все это частности и случайныя подробности. А оживляетъ ея именно антихристіанское начало, дающее ей также (нельзя не признать) столь грозную власть надъ міромъ. Кто этого не понимаетъ, тотъ уже въ теченіе шестидесяти лѣтъ присутствуетъ на разыгрывающемся въ мірѣ спектаклѣ въ качествѣ слѣпого зрителя.
Человѣческое я, желающее зависѣть лишь отъ самаго себя, не признающее и не принимающее другого закона, кромѣ собственнаго волеизъявленія, однимъ словомъ, человѣческое я, замѣняющее собой Бога, конечно же, не является чемъ-то новымъ среди людей; новымъ становится самовластіе человѣческаго я, возведенное въ политическое и общественное право и стремящееся съ его помощью овладѣть обществомъ. Это новшество и получило въ 1789 году имя Французской революціи.
Съ того времени Революція во всѣхъ своихъ метаморфозахъ сохранила вѣрность собственной природѣ и, видимо, никогда еще не ощущала себя столь сокровенно антихристіанской, какъ въ настоящую минуту, присвоивъ христіанскій лозунгъ: братство.
Тѣмъ самымъ можно даже предположить, что она приближается къ своему апогею. Въ самомъ дѣлѣ, не подумаетъ ли каждый, кто услышитъ наивно богохульственныя разглагольствованія, ставшія какъ бы офиціальнымъ языкомъ нашей эпохи, что новая Французская республика явилась міру, дабы исполнить евангельскій законъ? Вѣдь именно подобное призваніе торжественно приписали себѣ созданныя ею силы, правда съ одной поправкой, которую Революція приберегла для себя, — духъ смиренія и самоотверженія, составляющій основу христіанства, она стремится замѣнить духомъ гордости и превозношенія, свободное добровольное милосердіе — принудительной благотворительностью, а взамѣнъ проповѣдуемаго и принимаемаго во имя Бога братства пытается установить братство, навязанное страхомъ передъ господиномъ народомъ. За исключеніемъ отмѣченныхъ различій, ее господство на самомъ дѣлѣ обѣщаетъ стать Царствомъ Христа.
Это пренебрежительное доброжелательство, которое новыя власти выказывали до сихъ поръ по отношенію къ католической Церкви и ея служителямъ, никого не должно вводить въ заблужденіе. Оно является едва ли не важнѣйшимъ признакомъ дѣйствительнаго положенія вещей и самымъ очевиднымъ показателемъ достигнутаго Революціей всемогущества. Въ самомъ дѣлѣ, зачѣмъ Революціи выказывать себя враждебной къ духовенству и христіанскимъ священнослужителямъ, которые не только претерпѣваютъ, но принимаютъ и усваиваютъ ее, превозносятъ все ея насилія для предотвращенія исходящихъ отъ нея угрозъ и, не подозрѣвая того, присоединяются ко всемъ ея неправдамъ? Если бы въ такомъ поведеніи содержался лишь расчетъ, то и тогда онъ оказался бы отступничествомъ; но, если къ расчету примѣшивается убѣжденіе, отступничество усугубляется въ гораздо значительной степени.
Однако позволительно предвидѣть, что не будетъ недостатка и въ преслѣдованіяхъ. Въ тотъ же самый день, когда предѣлъ уступокъ будетъ исчерпанъ, а католическая Церковь сочтетъ своимъ долгомъ начать сопротивленіе, обнаружится, что она способна это сдѣлать лишь путемъ возвращенія къ мученичеству. Можно положиться на Революцію: во всемъ она останется вѣрна себѣ и послѣдовательна до конца.
Февральскій взрывъ оказалъ міру великую услугу тѣмъ, что сокрушилъ до основанія всѣ иллюзорныя построенія, маскировавшія подлинную дѣйствительность. Даже самые недальновидные люди должны теперь понимать, что исторія Европы въ теченіе послѣднихъ тридцати лѣтъ представляла собой лишь продолжительную мистификацію. И не озарилось ли внезапно безжалостнымъ свѣтомъ недавнее прошлое, уже столь отдалившееся отъ насъ? Кто, напримѣръ, сейчасъ не понимаетъ всей смѣхотворности притязаній той мудрости нашего вѣка, которая благодушно вбила себѣ въ голову, что ей удалось укротить Революцію конституціонными заклинаніями, обуздать ея ужасную энергію законнической формулой? Послѣ всего случившагося кто могъ бы еще сомнѣваться, что съ проникновеніемъ революціоннаго начала въ общественную кровь всѣ его подходы и соглашательскія формулы являются только наркотическими средствами, которыя въ состояніи на время усыпить больного, но не въ силахъ предотвратить дальнѣйшее развитіе самой болѣзни?
Вотъ почему, проглотивъ Реставрацію, лично ей ненавистную какъ послѣдній обломокъ законнаго правленія во Франціи, Революція не сумѣла стерпѣть и другой, ею же порожденной, власти, которую она признала въ 1830 году въ качествѣ сообщника въ борьбѣ съ Европой, но которую сокрушила въ тотъ день, когда вмѣсто служенія ей та возомнила себя ея господиномъ.
Да будетъ мнѣ позволено высказать по этому поводу слѣдующее соображеніе. Какъ могло случиться, что среди всѣхъ государей Европы, а также ея политическихъ руководителей послѣдняго времени нашелся лишь одинъ, кто съ самаго начала обнаружилъ и отмѣтилъ великую иллюзію 1830 года и остается съ тѣхъ поръ единственнымъ въ Европѣ, единственнымъ, быть можетъ, въ своемъ окруженіи, неизмѣнно сопротивляющимся ея соблазну? Дѣло въ томъ, что на этотъ разъ, къ счастью, на россійскомъ престолѣ находился Государь, воплотившій русскую мысль, а въ теперешнемъ состояніи міра лишь русская мысль достаточно удалена отъ революціонной среды, чтобы здраво оцѣнить происходящее въ ней.
То, что Императоръ предвидѣлъ съ 1830 года, Революція не преминула осуществить пунктъ за пунктомъ. Всѣ уступки и жертвы своими убѣжденіями, принесенныя монархической Европой для іюльскихъ установленій въ интересахъ мнимаго status quo, были захвачены и использованы Революціей для замышляемаго ею переворота. И пока законныя власти вступали въ болѣе или менѣе искусныя дипломатическія отношенія съ псевдозаконностью, а государственные люди и дипломаты всей Европы присутствовали въ Парижѣ какъ любопытные и доброжелательные зрители на парламентскихъ состязаніяхъ въ краснорѣчіи, революціонная партія, почти не таясь, безостановочно подрывала почву подъ ихъ ногами.
Можно сказать, что главная задача этой партіи, въ теченіе послѣднихъ восемнадцати лѣтъ, заключалась въ полнѣйшемъ революціонизированіи Германіи, и теперь можно судить, хорошо ли она выполнена.
Германія, безспорно, — та страна, о которой ужѣ давно складываются самыя странныя представленія. Ее считали страной порядка, потому что она была спокойна, и не хотѣли замѣчать жуткой анархіи, которая въ ней заполоняла и опустошала умы.
Шестьдесятъ лѣтъ господства разрушительной философіи совершенно сокрушили въ ней всѣ христіанскія вѣрованія и развили въ отрицаніи всякой вѣры главнѣйшее революціонное чувство — гордыню ума — столь успѣшно, что въ наше время эта язва вѣка, возможно, нигдѣ не является такъ глубоко растравленной, какъ въ Германіи. По мѣрѣ своего революціонизированія Германія съ неизбѣжной послѣдовательностью ощущала въ себѣ возрастаніе ненависти къ Россіи. Въ самомъ дѣлѣ, тяготясь оказанными Россіей благодѣяніями, Германія не могла не питать къ ней неистребимой непріязни. Сейчасъ этотъ приступъ ненависти, кажется, достигъ своей кульминаціи; онъ восторжествовалъ не только надъ разсудкомъ, но даже надъ чувствомъ самосохраненія.
Если бы столь прискорбная ненависть могла внушать нѣчто иное, кромѣ жалости, то Россія, безусловно, почитала бы себя достаточно отмщенной тѣмъ зрѣлищемъ, которое представила міру Германія послѣ Февральской революціи. Это едва ли не безпримѣрный фактъ въ исторіи, когда цѣлый народъ становится подражателемъ другого народа, въ то время какъ тотъ предается самому разнузданному насилію.
И пусть не говорятъ въ оправданіе этихъ столь очевидно искусственныхъ движеній, перевернувшихъ весь политическій строй Германіи и подорвавшихъ само существованіе общественнаго порядка, что они вдохновлялись искреннимъ и всеобщимъ чувствомъ германскаго единства. Допустимъ, что такія чувства и желанія искренни и отвѣчаютъ чаяніямъ подавляющаго большинства. Но что это доказываетъ?.. Къ наиболѣе безумнымъ заблужденіямъ нашего времени относится представленіе, будто страстное и пламенное желаніе большого числа людей въ достиженіи какой-либо цѣли достаточно для ея осуществленія. Впрочемъ, слѣдуетъ согласиться, что въ сегодняшнемъ обществѣ нѣтъ ни одного желанія, ни одной потребности (какой бы искренней и законной она ни была), которую Революція, овладѣвъ ею, не исказила бы и не обратила въ ложь. Именно такъ и случилось съ вопросомъ германскаго единства: для каждаго, кто не совсѣмъ утратилъ способность признавать очевидное, отнынѣ должно быть ясно, что на избранномъ Германіей пути разрѣшенія этой проблемы ее ожидаетъ въ итогѣ не единство, а страшный распадъ, какая-нибудь окончательная и безысходная катастрофа.
Конечно же, вскорѣ не замедлятъ увѣриться, что одно только единство и возможно для Германіи (не для той, какой ее изображаютъ газеты, а для дѣйствительной, созданной исторіей) — единственный шансъ серьезнаго и практическаго единенія этой страны былъ неразрывно связанъ съ нынѣ разрушенной ею политической системой.
Если въ теченіе послѣднихъ тридцати трехъ лѣтъ, возможно самыхъ счастливыхъ въ ея исторіи, Германія создала іерархически организованный и безперебойно работающій политическій организмъ, то при какихъ условіяхъ подобный результатъ могъ быть достигнутъ и упроченъ? Очевидно, при условіи искренняго взаимопониманія между двумя ея крупными государствами, представителями тѣхъ двухъ принциповъ, которые вотъ уже болѣе трехъ столѣтій соперничаютъ другъ съ другомъ въ Германіи. Но возможна ли была бы долгая жизнь этого согласія, столь медленно созидавшегося и съ такимъ трудомъ сохранявшагося, если бы Австрія и Пруссія послѣ великихъ походовъ противъ Франціи не примкнули тѣсно къ Россіи и не опирались на нее? Такая политическая комбинація, осуществившая въ Германіи единственно подходящую для нее систему объединенія, предоставила ей тридцатитрехлѣтнюю передышку, которую она теперь принялась нарушать.
Ни ненависть, ни ложь никогда не смогутъ опровергнуть этотъ фактъ. Въ припадкѣ безумія Германіи удалось разорвать союзъ, который, не навязывая ей никакой жертвы, обезпечивалъ и оберегалъ ея національную независимость. Но тѣмъ самымъ она навсегда лишила себя всякой твердой и прочной основы.
Въ подтвержденіе высказанной истины взгляните на отраженіе событій въ ту страшную минуту, когда они развиваются почти такъ же быстро, какъ и человѣческая мысль. Прошло едва два мѣсяца съ тѣхъ поръ, какъ Революція въ Германіи взялась за работу, а уже необходимо отдать ей должное — дѣло разрушенія въ странѣ продвинулось гораздо дальше, чѣмъ при Наполеонѣ, послѣ десятилѣтія его сокрушительныхъ кампаній.
Взгляните на Австрію, обезславленную, подавленную, разбитую сильнѣе, нежели въ 1809 году. Взгляните на Пруссію, обреченную на самоубійство изъ-за ея роковаго и вынужденнаго потворства польской партіи. Взгляните на берега Рейна, гдѣ, вопреки пѣснямъ и фразамъ, Прирейнская конфедерація стремится къ возрожденію. Повсюду анархія, нигдѣ нѣтъ власти, и все это подъ вліяніемъ Франціи, гдѣ бурная соціальная революція готова вылиться въ политическую революцію, разъединяющую Германію.
Отнынѣ для всякаго здравомыслящаго человѣка вопросъ германскаго единства является уже рѣшеннымъ. Нужно обладать свойственнымъ нѣмецкимъ идеологамъ особымъ непониманіемъ, чтобы всерьезъ задаваться вопросомъ, имѣетъ ли сборище журналистовъ, адвокатовъ и профессоровъ, собравшихся во Франкфуртѣ и присвоившихъ себѣ миссію возобновленія временъ Карла Великаго, какіе-то вѣсомые шансы на успѣхъ въ предпринятомъ дѣлѣ, можетъ ли оно достаточно мощно и искусно вновь поднять на столь колеблющейся почвѣ опрокинутую пирамиду, поставивъ ее острой вершиной внизъ.
Вопросъ уже вовсе не въ томъ, чтобы знать, будетъ ли Германія единой, а въ томъ, удастся ли ей спасти хотя бы частицу своего національнаго существованія послѣ внутреннихъ потрясеній, способныхъ усугубиться вѣроятной внѣшней войной.
Партіи, готовыя раскалывать страну, начинаютъ вырисовываться. Республика уже утвердилась во многихъ мѣстахъ Германіи, и можно предполагать, что она не отступитъ безъ боя, поскольку имѣетъ для себя логику, а за собой — Францію. Въ глазахъ этой партіи національный вопросъ лишенъ и смысла, и значенія. Въ интересахъ своего дѣла она ни на мгновеніе не поколеблется принести въ жертву независимость страны и уже сегодня или завтра способна увлечь всю Германію подъ знамя Франціи, пусть даже и подъ красное. Она повсюду находитъ пособниковъ, помощь и поддержку среди людей и установленій, какъ въ анархическихъ инстинктахъ толпы, такъ и въ анархическихъ учрежденіяхъ, нынѣ столь щедро разсѣянныхъ по всей Германіи. Но ее лучшими и могущественнѣйшими помощниками являются именно тѣ люди, которые вотъ-вотъ могутъ быть призваны къ борьбѣ съ ней: такъ они связаны съ ней общностью принциповъ. Теперь вѣсь вопросъ заключается въ томъ, чтобы сумѣть опредѣлить, разразится ли борьба прежде, чѣмъ мнимые консерваторы успѣютъ своими радѣниями и безумствами подорвать всѣ элементы силы и сопротивленія, еще оставшиеся въ Германіи. Однимъ словомъ, рѣшатся ли они, атакуемые республиканской партіей, увидѣть въ ней всамдѣлишный авангардъ французскаго вторженія и найдутъ ли въ себѣ достаточно энергіи, чувствуя угрозу національной независимости, для безпощадной борьбы съ республикой не на жизнь, а на смерть; или же, во избѣжаніе такой борьбы, они предпочтутъ какую-нибудь видимость мірового соглашенія, которое, въ сущности, оказалось бы съ ихъ стороны лишь скрытой капитуляціей. Въ случаѣ осуществленія послѣдняго предположенія нельзя не признать, что вѣроятность крестоваго похода противъ Россіи, крестоваго похода, который всегда былъ завѣтной мечтой Революціи, а теперь сталъ ея воинственнымъ кличемъ, превратилась бы въ почти твердую увѣренность; тогда пробилъ бы часъ рѣшающей схватки, а полемъ сраженія оказалась бы Польша. По крайней мѣрѣ, такую вѣроятность любовно лелѣютъ революціонеры всѣхъ странъ; однако они не удѣляютъ необходимаго вниманія одному элементу вопроса, и это упущеніе способно значительно разстроить ихъ расчеты.
Революціонная партія, особенно въ Германіи, кажется, убѣдила себя, что коль скоро она сама пренебрежительно относится къ національному элементу, то точно такъ же происходитъ и во всѣхъ странахъ, находящихся подъ ея вліяніемъ, что вездѣ и всегда вопросъ принципа будетъ главенствовать передъ національнымъ вопросомъ. Уже событія въ Ломбардіи должны были вызвать особыя размышленія у вѣнскихъ студентовъ-реформаторовъ, вообразившихъ, будто достаточно изгнать князя Меттерниха и провозгласить свободу печати, чтобы разрѣшить всѣ чудовищныя затрудненія, отягощающіе австрійскую монархію. Итальянцы же съ неизмѣннымъ упорствомъ продолжаютъ видѣть въ нихъ лишь Tedeschi* и Barbari**, словно они и не возрождались въ очистительныхъ водахъ мятежа. Но революціонная Германія незамедлительно получитъ въ этомъ отношеніи еще болѣе суровый и знаменательный урокъ, поскольку онъ будетъ преподанъ изъ ближайшаго окруженія. Въ самомъ дѣлѣ, никто не подумалъ, что, сокрушая или ослабляя всѣ прежнія власти, потрясая до самыхъ основаній вѣсь политическій строй этой страны, въ ней пробуждаютъ опаснѣйшее осложненіе, вопросъ жизни или смерти для ея будущности — вопросъ племенной. Какъ-то забыли, что въ самомъ сердце мечтающей объ объединеніи Германіи, въ Богемской области и окрестныхъ славянскихъ земляхъ живетъ шесть или семь милліоновъ людей, для которыхъ въ теченіе вѣковъ, изъ поколѣнія въ поколѣніе, германецъ ни на мгновеніе не переставалъ восприниматься чѣмъ-то несравненно худшимъ, нежели чужеземецъ, однимъ словомъ, всегда остается Нѣмцемъ... Разумѣется, здѣсь идетъ рѣчь не о литературномъ патріотизмѣ нѣсколькихъ пражскихъ ученыхъ, сколь почтеннымъ бы онъ ни былъ; эти люди, несомнѣнно, уже сослужили великую службу своей странѣ и еще послужатъ ей; но жизнь Богеміи состоитъ въ другомъ. Подлинная жизнь народа никогда не проявляется въ напечатанныхъ для него книгахъ, за исключеніемъ, пожалуй, нѣмецкаго народа; она состоитъ въ его инстинктахъ и вѣрованіяхъ, а книги (нельзя не признаться) способны скорѣе раздражать и ослаблять ихъ, чѣмъ оживлять и поддерживать. Все, что еще сохраняется отъ истинно національнаго существованія Богеміи, заключено въ ея гуситскихъ вѣрованіяхъ, въ постоянно живомъ протестѣ угнетенной славянской народности противъ захватовъ римской Церкви, а также противъ нѣмецкаго господства. Здѣсь-то и коренится связь, соединяющая ее со всѣмъ ея славнымъ боевымъ прошлымъ, находится звено, которое свяжетъ однажды чеха изъ Богеміи съ его восточными собратьями. Нельзя переусердствовать въ настойчивомъ вниманіи къ этомъ предмету, поскольку именно въ сочувственныхъ воспоминаніяхъ о Восточной Церкви, въ возвращеніяхъ къ старой вѣрѣ (гуситство въ свое время служило лишь несовершеннымъ и искаженнымъ ея выраженіемъ) и сказывается глубокое различіе между Польшей и Богеміей: между Богеміей, противъ собственной воли покоряющейся западному сообществу, и мятежно католической Польшей — фанатичной приспешницей Запада и всегдашней предательницей своихъ.
Я знаю, что теперь истинный вопросъ еще не поставленъ въ Богеміи и что самый примитивный либерализмъ съ примѣсью коммунизма въ городахъ и, вѣроятно, какой-то доли жакерии въ деревняхъ волнуется и дергается на поверхности страны. Но все это опьянѣніе вскорѣ пройдетъ, и, самимъ ходомъ вещей, сущность положенія не замедлитъ проясниться. Тогда вопросъ для Богеміи встанетъ слѣдующимъ образомъ: что сдѣлаетъ Богемія съ окружающими ея народностями, моравами, словаками, словомъ, съ семью или восемью милліонами человѣкъ одного съ ней языка и племени, если Австрійской имперіи суждено развалиться послѣ потери Ломбардіи и сейчасъ уже полнаго освобожденія Венгріи? Будетъ ли она стремиться къ независимости или согласится войти въ нелѣпыя рамки будущаго Германскаго Единства, которое обречено быть Единствомъ Хаоса? Маловѣроятно, что послѣдній варіантъ можетъ ее привлекать. Въ такомъ случаѣ она неизбѣжно подвергнется всякаго рода враждебнымъ дѣйствіямъ и нападеніямъ, для отпора которымъ ей, конечно, уже не придется опираться на Венгрію. Чтобы понять, къ какому государству Богемія будетъ вынуждена примкнуть, несмотря на господствующія въ ней сегодня идеи и на тѣ учрежденія, которыя станутъ управлять ею завтра, остается лишь вспомнить слова, сказанныя мнѣ въ 1841 году въ Прагѣ самымъ національно мыслящимъ патріотомъ этой страны. «Богемія, — говорилъ мнѣ Ганка, — будетъ свободной и независимой, достигнетъ подлинной самостоятельности лишь тогда, когда Россія вновь завладѣетъ Галиціей». Вообще, слѣдуетъ особо отмѣтить неизмѣнное расположеніе, съ какимъ къ Россіи, русскому имени, его славѣ и будущности всегда относились въ Прагѣ національно настроенные люди; и это въ то время, когда наша вѣрная союзница Германія скорѣе изъ безучастности, нежели по справедливости, сдѣлалась подкладкой для польской эмиграціи, чтобы возбуждать противъ насъ общественное мнѣніе всей Европы. Любой русскій, посѣтившій Прагу въ послѣдніе годы, сможетъ подтвердить, что единственный услышанный имъ тамъ въ нашъ адресъ упрекъ относится къ сдержанности и безразличію, съ какими національныя устремленія Богеміи воспринимались у насъ. Высокія и великодушныя соображенія внушали намъ тогда такое поведеніе; теперь же, конечно, оно лишилось бы всякаго смысла, ибо жертвы, принесенныя нами тогда дѣлу порядка, совершались бы нынѣ въ пользу Революціи.
Но если правда, что Россія въ нынѣшнихъ обстоятельствахъ менѣе чѣмъ когда-либо имѣетъ право обезкураживать питаемыя къ ней симпатіи, то будетъ справедливымъ признать, съ другой стороны, существованіе историческаго закона, провиденціально управлявшаго до сихъ поръ ея судьбами: именно самые заклятые враги Россіи съ наибольшимъ успѣхомъ способствовали развитію ея величія. Вслѣдствіе этого провиденціальнаго закона у нее появился еще одинъ недругъ, который, несомнѣнно, окажетъ большое вліяніе на ея будущія судьбы и значительно посодѣйствуетъ ускоренію ихъ исполненія. Недругъ, о которомъ идетъ рѣчь, — Венгрія, я разумѣю мадьярскую Венгрію. Изъ всѣхъ враговъ Россіи она, возможно, ненавидитъ ее особенно яростно. Мадьярскій народъ, самымъ страннымъ образомъ соединившій революціонный пылъ съ дикостью азіатской орды (о немъ можно сказать столь же справедливо, какъ и о туркахъ, что онъ лишь временно разбилъ свой лагерь въ Европѣ), пребываетъ въ окруженіи славянскихъ племенъ, одинаково ему ненавистныхъ. Личный врагъ этихъ племенъ, чьи судьбы имъ такъ долго ломались, онъ вновь, послѣ вѣковъ броженій и смутъ, все еще видитъ себя заточеннымъ среди нихъ. Все его сосѣди (сербы, хорваты, словаки, трансильванцы, вплоть до карпатскихъ малороссовъ) составляютъ звенья одной цѣпи, которую онъ считалъ навсегда разорванной. А теперь онъ чувствуетъ надъ собою руку, которая сможетъ, когда и какъ пожелаетъ, возсоединить эти звенья и стянуть цѣпь. Отсюда его инстинктивная ненависть къ Россіи. Съ другой стороны, нынѣшніе партійные вожаки, повѣривъ иностраннымъ газетамъ, всерьезъ внушили себѣ, что мадьярскому народу предстоитъ исполнить великое призваніе на православномъ Востокѣ, словомъ, противодѣйствовать исполненію судебъ Россіи... До сихъ поръ умѣряющее вліяніе Австріи худо-бѣдно сдерживало все это броженіе и безразсудство; но теперь, когда послѣдняя связь порвана, а старый и бѣдный, впавшій въ дѣтство отецъ взятъ подъ опеку, слѣдуетъ предвидѣть, что полностью раскрѣпощенное мадьярство можетъ свободно развиться до всѣхъ своихъ крайностей и самыхъ безумныхъ авантюръ. Уже ставился вопросъ объ окончательномъ присоединеніи Трансильваніи. Говорятъ о возстановленіи прежнихъ правъ на Дунайскія княжества и Сербію. Во всѣхъ этихъ странахъ удвоится пропаганда для возбужденія антирусскихъ настроеній и повсемѣстной смуты. Расчетъ дѣлается на то, чтобы въ одинъ прекрасный день объявиться съ оружіемъ въ рукахъ, потребовать во имя ущемленныхъ правъ Запада возврата устьевъ Дуная и повелительно сказать Россіи: «Ты не пойдешь дальше!». — Вотъ, безспорно, нѣкоторыя статьи программы, вырабатываемой нынѣ въ Пресбургѣ. Въ прошломъ году все это ограничивалось лишь газетными фразами, которыя теперь въ любой моментъ могутъ обернуться весьма серьезными и опасными попытками. Но всего неотвратимѣе кажется намъ сейчасъ столкновеніе между Венгріей и двумя зависимыми отъ нее славянскими королевствами. Въ самомъ дѣлѣ, Хорватія и Славония, предвидя, что ослабленіе законной власти въ Вѣнѣ неизбѣжно предаетъ ихъ на произволъ мадьярству, видимо, получили отъ австрійскаго правительства обѣщаніе отдѣльнаго самоуправленія съ присоединеніемъ къ нимъ Далмации и военной границы. Эта позиція, которую объединенныя такимъ образомъ страны пытаются занять по отношенію къ Венгріи, незамедлительно приведетъ къ обостренію всѣхъ прежнихъ разногласій и разжиганію тамъ открытой гражданской войны. А поскольку авторитетъ австрійскаго правительства окажется, вѣроятно, слишкомъ слабымъ для мало-мальски успѣшнаго посредничества между воюющими сторонами, то венгерскіе славяне, какъ слабѣйшіе, возможно, потерпѣли бы неудачу въ борьбѣ, если бы не одно обстоятельство, которое рано или поздно обязательно должно прійти къ нимъ на помощь: предстоящій имъ противникъ является прежде всего врагомъ Россіи. Къ тому же по всей этой военной границѣ, составленной на три четверти изъ православныхъ сербовъ, нѣтъ ни одной хижины поселенцевъ (со словъ даже самихъ австрійцевъ), гдѣ рядомъ съ портретомъ императора Австріи не висѣлъ бы портретъ другого Императора, упорно признаваемаго этими вѣрными племенами за единственно законнаго. Впрочемъ (зачѣмъ скрывать отъ самихъ себя), маловѣроятно и то, что всѣ эти разрушающіе Западъ толчки землетрясенія остановятся у порога восточныхъ странъ. И какъ могло бы случиться, чтобы въ столь безпощадной войнѣ, въ готовящемся крестовомъ походѣ нечестивой Революціи, уже охватившей три четверти Западной Европы, противъ Россіи Христіанскій Востокъ, Востокъ Славяно-Православный, чье существованіе нераздѣльно связано съ нашимъ собственнымъ, не ввязался бы вслѣдъ за нами въ разворачивающуюся борьбу. И, быть можетъ, съ него-то и начнется война, поскольку естественно предположить, что всѣ терзающіе его пропаганды (католическая, революціонная и проч. и проч.), хотя и противоположные другъ другу, но объединенные въ общемъ чувствѣ ненависти къ Россіи, примутся за дѣло съ еще большимъ, чѣмъ прежде, рвеніемъ. Можно быть увѣреннымъ, что для достиженія своихъ цѣлей они не отступятъ ни передъ чѣмъ...
Боже праведный! Какова была бы участь всѣхъ этихъ христіанскихъ, какъ и мы, народностей, если бы, ставъ, какъ уже происходитъ, мишенью для всѣхъ отвратительныхъ вліяній, они оказались покинутыми въ трудную минуту единственной властью, къ которой они взываютъ въ своихъ молитвахъ? — Однимъ словомъ, какое ужасное смятеніе охватило бы страны Востока въ ихъ схваткѣ съ Революціей, если бы законный Государь, Православный Императоръ Востока, медлилъ еще дальше со своимъ появленіемъ!
Нѣтъ, это невозможно. Тысячелѣтнія предчувствія совсѣмъ не обманываютъ. У Россіи, вѣрующей страны, достанетъ вѣры въ рѣшительную минуту. Она не устрашится величія своихъ судебъ, не отступитъ передъ своимъ призваніемъ.
И когда еще призваніе Россіи было болѣе яснымъ и очевиднымъ? Можно сказать, что Господь начерталъ его огненными стрѣлами на помраченныхъ отъ бурь Небесахъ. Западъ уходитъ со сцены, все рушится и гибнетъ во всеобщемъ міровомъ пожарѣ — Европа Карла Великаго и Европа трактатовъ 1815 года, римское папство и всѣ западныя королевства, Католицизмъ и Протестантизмъ, уже давно утраченная вѣра и доведенный до безсмыслія разумъ, невозможный отнынѣ порядокъ и невозможная отнынѣ свобода. А надъ всѣми этими развалинами, ею же нагроможденными, цивилизація, убивающая себя собственными руками...
И когда надъ столь громаднымъ крушеніемъ мы видимъ еще болѣе громадную Имперію, всплывающую подобно Святому Ковчегу, кто дерзнетъ сомнѣваться въ ея призваніи, и намъ ли, ея дѣтямъ, проявлять невѣріе и малодушіе?..
Фактъ такого противостоянія всѣмъ сейчасъ бросается въ глаза, однако отсутствіе ума въ нашемъ вѣкѣ, отупѣвшемъ отъ разсудочныхъ силлогизмовъ, таково, что нынѣшнее поколѣніе, живя бокъ о бокъ со столь значительнымъ фактомъ, весьма далеко отъ пониманія его истиннаго характера и подлинныхъ причинъ.
До сихъ поръ объясненія ему искали въ области сугубо политическихъ идей; пытались опредѣлить различія въ принципахъ чисто человѣческаго порядка. Нѣтъ, конечно, распря, раздѣляющая Революцію и Россію, совершенно иначе связана съ болѣе глубокими причинами, которыя можно обобщить въ двухъ словахъ.
Прежде всего Россія — христіанская держава, а русскій народъ является христіанскимъ не только вслѣдствіе православія своихъ вѣрованій, но и благодаря чему-то еще болѣе задушевному. Онъ является таковымъ благодаря той способности къ самоотреченію и самопожертвованію, которая составляетъ какъ бы основу его нравственной природы.
Революція же прежде всего — врагъ христіанства. Антихристіанскій духъ есть душа Революціи, ея сущностное, отличительное свойство. Ея послѣдовательно обновляемыя формы и лозунги, даже насилія и преступленія — все это частности и случайныя подробности. А оживляетъ ея именно антихристіанское начало, дающее ей также (нельзя не признать) столь грозную власть надъ міромъ. Кто этого не понимаетъ, тотъ уже въ теченіе шестидесяти лѣтъ присутствуетъ на разыгрывающемся въ мірѣ спектаклѣ въ качествѣ слѣпого зрителя.
Человѣческое я, желающее зависѣть лишь отъ самаго себя, не признающее и не принимающее другого закона, кромѣ собственнаго волеизъявленія, однимъ словомъ, человѣческое я, замѣняющее собой Бога, конечно же, не является чемъ-то новымъ среди людей; новымъ становится самовластіе человѣческаго я, возведенное въ политическое и общественное право и стремящееся съ его помощью овладѣть обществомъ. Это новшество и получило въ 1789 году имя Французской революціи.
Съ того времени Революція во всѣхъ своихъ метаморфозахъ сохранила вѣрность собственной природѣ и, видимо, никогда еще не ощущала себя столь сокровенно антихристіанской, какъ въ настоящую минуту, присвоивъ христіанскій лозунгъ: братство.
Тѣмъ самымъ можно даже предположить, что она приближается къ своему апогею. Въ самомъ дѣлѣ, не подумаетъ ли каждый, кто услышитъ наивно богохульственныя разглагольствованія, ставшія какъ бы офиціальнымъ языкомъ нашей эпохи, что новая Французская республика явилась міру, дабы исполнить евангельскій законъ? Вѣдь именно подобное призваніе торжественно приписали себѣ созданныя ею силы, правда съ одной поправкой, которую Революція приберегла для себя, — духъ смиренія и самоотверженія, составляющій основу христіанства, она стремится замѣнить духомъ гордости и превозношенія, свободное добровольное милосердіе — принудительной благотворительностью, а взамѣнъ проповѣдуемаго и принимаемаго во имя Бога братства пытается установить братство, навязанное страхомъ передъ господиномъ народомъ. За исключеніемъ отмѣченныхъ различій, ее господство на самомъ дѣлѣ обѣщаетъ стать Царствомъ Христа.
Это пренебрежительное доброжелательство, которое новыя власти выказывали до сихъ поръ по отношенію къ католической Церкви и ея служителямъ, никого не должно вводить въ заблужденіе. Оно является едва ли не важнѣйшимъ признакомъ дѣйствительнаго положенія вещей и самымъ очевиднымъ показателемъ достигнутаго Революціей всемогущества. Въ самомъ дѣлѣ, зачѣмъ Революціи выказывать себя враждебной къ духовенству и христіанскимъ священнослужителямъ, которые не только претерпѣваютъ, но принимаютъ и усваиваютъ ее, превозносятъ все ея насилія для предотвращенія исходящихъ отъ нея угрозъ и, не подозрѣвая того, присоединяются ко всемъ ея неправдамъ? Если бы въ такомъ поведеніи содержался лишь расчетъ, то и тогда онъ оказался бы отступничествомъ; но, если къ расчету примѣшивается убѣжденіе, отступничество усугубляется въ гораздо значительной степени.
Однако позволительно предвидѣть, что не будетъ недостатка и въ преслѣдованіяхъ. Въ тотъ же самый день, когда предѣлъ уступокъ будетъ исчерпанъ, а католическая Церковь сочтетъ своимъ долгомъ начать сопротивленіе, обнаружится, что она способна это сдѣлать лишь путемъ возвращенія къ мученичеству. Можно положиться на Революцію: во всемъ она останется вѣрна себѣ и послѣдовательна до конца.
Февральскій взрывъ оказалъ міру великую услугу тѣмъ, что сокрушилъ до основанія всѣ иллюзорныя построенія, маскировавшія подлинную дѣйствительность. Даже самые недальновидные люди должны теперь понимать, что исторія Европы въ теченіе послѣднихъ тридцати лѣтъ представляла собой лишь продолжительную мистификацію. И не озарилось ли внезапно безжалостнымъ свѣтомъ недавнее прошлое, уже столь отдалившееся отъ насъ? Кто, напримѣръ, сейчасъ не понимаетъ всей смѣхотворности притязаній той мудрости нашего вѣка, которая благодушно вбила себѣ въ голову, что ей удалось укротить Революцію конституціонными заклинаніями, обуздать ея ужасную энергію законнической формулой? Послѣ всего случившагося кто могъ бы еще сомнѣваться, что съ проникновеніемъ революціоннаго начала въ общественную кровь всѣ его подходы и соглашательскія формулы являются только наркотическими средствами, которыя въ состояніи на время усыпить больного, но не въ силахъ предотвратить дальнѣйшее развитіе самой болѣзни?
Вотъ почему, проглотивъ Реставрацію, лично ей ненавистную какъ послѣдній обломокъ законнаго правленія во Франціи, Революція не сумѣла стерпѣть и другой, ею же порожденной, власти, которую она признала въ 1830 году въ качествѣ сообщника въ борьбѣ съ Европой, но которую сокрушила въ тотъ день, когда вмѣсто служенія ей та возомнила себя ея господиномъ.
Да будетъ мнѣ позволено высказать по этому поводу слѣдующее соображеніе. Какъ могло случиться, что среди всѣхъ государей Европы, а также ея политическихъ руководителей послѣдняго времени нашелся лишь одинъ, кто съ самаго начала обнаружилъ и отмѣтилъ великую иллюзію 1830 года и остается съ тѣхъ поръ единственнымъ въ Европѣ, единственнымъ, быть можетъ, въ своемъ окруженіи, неизмѣнно сопротивляющимся ея соблазну? Дѣло въ томъ, что на этотъ разъ, къ счастью, на россійскомъ престолѣ находился Государь, воплотившій русскую мысль, а въ теперешнемъ состояніи міра лишь русская мысль достаточно удалена отъ революціонной среды, чтобы здраво оцѣнить происходящее въ ней.
То, что Императоръ предвидѣлъ съ 1830 года, Революція не преминула осуществить пунктъ за пунктомъ. Всѣ уступки и жертвы своими убѣжденіями, принесенныя монархической Европой для іюльскихъ установленій въ интересахъ мнимаго status quo, были захвачены и использованы Революціей для замышляемаго ею переворота. И пока законныя власти вступали въ болѣе или менѣе искусныя дипломатическія отношенія съ псевдозаконностью, а государственные люди и дипломаты всей Европы присутствовали въ Парижѣ какъ любопытные и доброжелательные зрители на парламентскихъ состязаніяхъ въ краснорѣчіи, революціонная партія, почти не таясь, безостановочно подрывала почву подъ ихъ ногами.
Можно сказать, что главная задача этой партіи, въ теченіе послѣднихъ восемнадцати лѣтъ, заключалась въ полнѣйшемъ революціонизированіи Германіи, и теперь можно судить, хорошо ли она выполнена.
Германія, безспорно, — та страна, о которой ужѣ давно складываются самыя странныя представленія. Ее считали страной порядка, потому что она была спокойна, и не хотѣли замѣчать жуткой анархіи, которая въ ней заполоняла и опустошала умы.
Шестьдесятъ лѣтъ господства разрушительной философіи совершенно сокрушили въ ней всѣ христіанскія вѣрованія и развили въ отрицаніи всякой вѣры главнѣйшее революціонное чувство — гордыню ума — столь успѣшно, что въ наше время эта язва вѣка, возможно, нигдѣ не является такъ глубоко растравленной, какъ въ Германіи. По мѣрѣ своего революціонизированія Германія съ неизбѣжной послѣдовательностью ощущала въ себѣ возрастаніе ненависти къ Россіи. Въ самомъ дѣлѣ, тяготясь оказанными Россіей благодѣяніями, Германія не могла не питать къ ней неистребимой непріязни. Сейчасъ этотъ приступъ ненависти, кажется, достигъ своей кульминаціи; онъ восторжествовалъ не только надъ разсудкомъ, но даже надъ чувствомъ самосохраненія.
Если бы столь прискорбная ненависть могла внушать нѣчто иное, кромѣ жалости, то Россія, безусловно, почитала бы себя достаточно отмщенной тѣмъ зрѣлищемъ, которое представила міру Германія послѣ Февральской революціи. Это едва ли не безпримѣрный фактъ въ исторіи, когда цѣлый народъ становится подражателемъ другого народа, въ то время какъ тотъ предается самому разнузданному насилію.
И пусть не говорятъ въ оправданіе этихъ столь очевидно искусственныхъ движеній, перевернувшихъ весь политическій строй Германіи и подорвавшихъ само существованіе общественнаго порядка, что они вдохновлялись искреннимъ и всеобщимъ чувствомъ германскаго единства. Допустимъ, что такія чувства и желанія искренни и отвѣчаютъ чаяніямъ подавляющаго большинства. Но что это доказываетъ?.. Къ наиболѣе безумнымъ заблужденіямъ нашего времени относится представленіе, будто страстное и пламенное желаніе большого числа людей въ достиженіи какой-либо цѣли достаточно для ея осуществленія. Впрочемъ, слѣдуетъ согласиться, что въ сегодняшнемъ обществѣ нѣтъ ни одного желанія, ни одной потребности (какой бы искренней и законной она ни была), которую Революція, овладѣвъ ею, не исказила бы и не обратила въ ложь. Именно такъ и случилось съ вопросомъ германскаго единства: для каждаго, кто не совсѣмъ утратилъ способность признавать очевидное, отнынѣ должно быть ясно, что на избранномъ Германіей пути разрѣшенія этой проблемы ее ожидаетъ въ итогѣ не единство, а страшный распадъ, какая-нибудь окончательная и безысходная катастрофа.
Конечно же, вскорѣ не замедлятъ увѣриться, что одно только единство и возможно для Германіи (не для той, какой ее изображаютъ газеты, а для дѣйствительной, созданной исторіей) — единственный шансъ серьезнаго и практическаго единенія этой страны былъ неразрывно связанъ съ нынѣ разрушенной ею политической системой.
Если въ теченіе послѣднихъ тридцати трехъ лѣтъ, возможно самыхъ счастливыхъ въ ея исторіи, Германія создала іерархически организованный и безперебойно работающій политическій организмъ, то при какихъ условіяхъ подобный результатъ могъ быть достигнутъ и упроченъ? Очевидно, при условіи искренняго взаимопониманія между двумя ея крупными государствами, представителями тѣхъ двухъ принциповъ, которые вотъ уже болѣе трехъ столѣтій соперничаютъ другъ съ другомъ въ Германіи. Но возможна ли была бы долгая жизнь этого согласія, столь медленно созидавшегося и съ такимъ трудомъ сохранявшагося, если бы Австрія и Пруссія послѣ великихъ походовъ противъ Франціи не примкнули тѣсно къ Россіи и не опирались на нее? Такая политическая комбинація, осуществившая въ Германіи единственно подходящую для нее систему объединенія, предоставила ей тридцатитрехлѣтнюю передышку, которую она теперь принялась нарушать.
Ни ненависть, ни ложь никогда не смогутъ опровергнуть этотъ фактъ. Въ припадкѣ безумія Германіи удалось разорвать союзъ, который, не навязывая ей никакой жертвы, обезпечивалъ и оберегалъ ея національную независимость. Но тѣмъ самымъ она навсегда лишила себя всякой твердой и прочной основы.
Въ подтвержденіе высказанной истины взгляните на отраженіе событій въ ту страшную минуту, когда они развиваются почти такъ же быстро, какъ и человѣческая мысль. Прошло едва два мѣсяца съ тѣхъ поръ, какъ Революція въ Германіи взялась за работу, а уже необходимо отдать ей должное — дѣло разрушенія въ странѣ продвинулось гораздо дальше, чѣмъ при Наполеонѣ, послѣ десятилѣтія его сокрушительныхъ кампаній.
Взгляните на Австрію, обезславленную, подавленную, разбитую сильнѣе, нежели въ 1809 году. Взгляните на Пруссію, обреченную на самоубійство изъ-за ея роковаго и вынужденнаго потворства польской партіи. Взгляните на берега Рейна, гдѣ, вопреки пѣснямъ и фразамъ, Прирейнская конфедерація стремится къ возрожденію. Повсюду анархія, нигдѣ нѣтъ власти, и все это подъ вліяніемъ Франціи, гдѣ бурная соціальная революція готова вылиться въ политическую революцію, разъединяющую Германію.
Отнынѣ для всякаго здравомыслящаго человѣка вопросъ германскаго единства является уже рѣшеннымъ. Нужно обладать свойственнымъ нѣмецкимъ идеологамъ особымъ непониманіемъ, чтобы всерьезъ задаваться вопросомъ, имѣетъ ли сборище журналистовъ, адвокатовъ и профессоровъ, собравшихся во Франкфуртѣ и присвоившихъ себѣ миссію возобновленія временъ Карла Великаго, какіе-то вѣсомые шансы на успѣхъ въ предпринятомъ дѣлѣ, можетъ ли оно достаточно мощно и искусно вновь поднять на столь колеблющейся почвѣ опрокинутую пирамиду, поставивъ ее острой вершиной внизъ.
Вопросъ уже вовсе не въ томъ, чтобы знать, будетъ ли Германія единой, а въ томъ, удастся ли ей спасти хотя бы частицу своего національнаго существованія послѣ внутреннихъ потрясеній, способныхъ усугубиться вѣроятной внѣшней войной.
Партіи, готовыя раскалывать страну, начинаютъ вырисовываться. Республика уже утвердилась во многихъ мѣстахъ Германіи, и можно предполагать, что она не отступитъ безъ боя, поскольку имѣетъ для себя логику, а за собой — Францію. Въ глазахъ этой партіи національный вопросъ лишенъ и смысла, и значенія. Въ интересахъ своего дѣла она ни на мгновеніе не поколеблется принести въ жертву независимость страны и уже сегодня или завтра способна увлечь всю Германію подъ знамя Франціи, пусть даже и подъ красное. Она повсюду находитъ пособниковъ, помощь и поддержку среди людей и установленій, какъ въ анархическихъ инстинктахъ толпы, такъ и въ анархическихъ учрежденіяхъ, нынѣ столь щедро разсѣянныхъ по всей Германіи. Но ее лучшими и могущественнѣйшими помощниками являются именно тѣ люди, которые вотъ-вотъ могутъ быть призваны къ борьбѣ съ ней: такъ они связаны съ ней общностью принциповъ. Теперь вѣсь вопросъ заключается въ томъ, чтобы сумѣть опредѣлить, разразится ли борьба прежде, чѣмъ мнимые консерваторы успѣютъ своими радѣниями и безумствами подорвать всѣ элементы силы и сопротивленія, еще оставшиеся въ Германіи. Однимъ словомъ, рѣшатся ли они, атакуемые республиканской партіей, увидѣть въ ней всамдѣлишный авангардъ французскаго вторженія и найдутъ ли въ себѣ достаточно энергіи, чувствуя угрозу національной независимости, для безпощадной борьбы съ республикой не на жизнь, а на смерть; или же, во избѣжаніе такой борьбы, они предпочтутъ какую-нибудь видимость мірового соглашенія, которое, въ сущности, оказалось бы съ ихъ стороны лишь скрытой капитуляціей. Въ случаѣ осуществленія послѣдняго предположенія нельзя не признать, что вѣроятность крестоваго похода противъ Россіи, крестоваго похода, который всегда былъ завѣтной мечтой Революціи, а теперь сталъ ея воинственнымъ кличемъ, превратилась бы въ почти твердую увѣренность; тогда пробилъ бы часъ рѣшающей схватки, а полемъ сраженія оказалась бы Польша. По крайней мѣрѣ, такую вѣроятность любовно лелѣютъ революціонеры всѣхъ странъ; однако они не удѣляютъ необходимаго вниманія одному элементу вопроса, и это упущеніе способно значительно разстроить ихъ расчеты.
Революціонная партія, особенно въ Германіи, кажется, убѣдила себя, что коль скоро она сама пренебрежительно относится къ національному элементу, то точно такъ же происходитъ и во всѣхъ странахъ, находящихся подъ ея вліяніемъ, что вездѣ и всегда вопросъ принципа будетъ главенствовать передъ національнымъ вопросомъ. Уже событія въ Ломбардіи должны были вызвать особыя размышленія у вѣнскихъ студентовъ-реформаторовъ, вообразившихъ, будто достаточно изгнать князя Меттерниха и провозгласить свободу печати, чтобы разрѣшить всѣ чудовищныя затрудненія, отягощающіе австрійскую монархію. Итальянцы же съ неизмѣннымъ упорствомъ продолжаютъ видѣть въ нихъ лишь Tedeschi* и Barbari**, словно они и не возрождались въ очистительныхъ водахъ мятежа. Но революціонная Германія незамедлительно получитъ въ этомъ отношеніи еще болѣе суровый и знаменательный урокъ, поскольку онъ будетъ преподанъ изъ ближайшаго окруженія. Въ самомъ дѣлѣ, никто не подумалъ, что, сокрушая или ослабляя всѣ прежнія власти, потрясая до самыхъ основаній вѣсь политическій строй этой страны, въ ней пробуждаютъ опаснѣйшее осложненіе, вопросъ жизни или смерти для ея будущности — вопросъ племенной. Какъ-то забыли, что въ самомъ сердце мечтающей объ объединеніи Германіи, въ Богемской области и окрестныхъ славянскихъ земляхъ живетъ шесть или семь милліоновъ людей, для которыхъ въ теченіе вѣковъ, изъ поколѣнія въ поколѣніе, германецъ ни на мгновеніе не переставалъ восприниматься чѣмъ-то несравненно худшимъ, нежели чужеземецъ, однимъ словомъ, всегда остается Нѣмцемъ... Разумѣется, здѣсь идетъ рѣчь не о литературномъ патріотизмѣ нѣсколькихъ пражскихъ ученыхъ, сколь почтеннымъ бы онъ ни былъ; эти люди, несомнѣнно, уже сослужили великую службу своей странѣ и еще послужатъ ей; но жизнь Богеміи состоитъ въ другомъ. Подлинная жизнь народа никогда не проявляется въ напечатанныхъ для него книгахъ, за исключеніемъ, пожалуй, нѣмецкаго народа; она состоитъ въ его инстинктахъ и вѣрованіяхъ, а книги (нельзя не признаться) способны скорѣе раздражать и ослаблять ихъ, чѣмъ оживлять и поддерживать. Все, что еще сохраняется отъ истинно національнаго существованія Богеміи, заключено въ ея гуситскихъ вѣрованіяхъ, въ постоянно живомъ протестѣ угнетенной славянской народности противъ захватовъ римской Церкви, а также противъ нѣмецкаго господства. Здѣсь-то и коренится связь, соединяющая ее со всѣмъ ея славнымъ боевымъ прошлымъ, находится звено, которое свяжетъ однажды чеха изъ Богеміи съ его восточными собратьями. Нельзя переусердствовать въ настойчивомъ вниманіи къ этомъ предмету, поскольку именно въ сочувственныхъ воспоминаніяхъ о Восточной Церкви, въ возвращеніяхъ къ старой вѣрѣ (гуситство въ свое время служило лишь несовершеннымъ и искаженнымъ ея выраженіемъ) и сказывается глубокое различіе между Польшей и Богеміей: между Богеміей, противъ собственной воли покоряющейся западному сообществу, и мятежно католической Польшей — фанатичной приспешницей Запада и всегдашней предательницей своихъ.
Я знаю, что теперь истинный вопросъ еще не поставленъ въ Богеміи и что самый примитивный либерализмъ съ примѣсью коммунизма въ городахъ и, вѣроятно, какой-то доли жакерии въ деревняхъ волнуется и дергается на поверхности страны. Но все это опьянѣніе вскорѣ пройдетъ, и, самимъ ходомъ вещей, сущность положенія не замедлитъ проясниться. Тогда вопросъ для Богеміи встанетъ слѣдующимъ образомъ: что сдѣлаетъ Богемія съ окружающими ея народностями, моравами, словаками, словомъ, съ семью или восемью милліонами человѣкъ одного съ ней языка и племени, если Австрійской имперіи суждено развалиться послѣ потери Ломбардіи и сейчасъ уже полнаго освобожденія Венгріи? Будетъ ли она стремиться къ независимости или согласится войти въ нелѣпыя рамки будущаго Германскаго Единства, которое обречено быть Единствомъ Хаоса? Маловѣроятно, что послѣдній варіантъ можетъ ее привлекать. Въ такомъ случаѣ она неизбѣжно подвергнется всякаго рода враждебнымъ дѣйствіямъ и нападеніямъ, для отпора которымъ ей, конечно, уже не придется опираться на Венгрію. Чтобы понять, къ какому государству Богемія будетъ вынуждена примкнуть, несмотря на господствующія въ ней сегодня идеи и на тѣ учрежденія, которыя станутъ управлять ею завтра, остается лишь вспомнить слова, сказанныя мнѣ въ 1841 году въ Прагѣ самымъ національно мыслящимъ патріотомъ этой страны. «Богемія, — говорилъ мнѣ Ганка, — будетъ свободной и независимой, достигнетъ подлинной самостоятельности лишь тогда, когда Россія вновь завладѣетъ Галиціей». Вообще, слѣдуетъ особо отмѣтить неизмѣнное расположеніе, съ какимъ къ Россіи, русскому имени, его славѣ и будущности всегда относились въ Прагѣ національно настроенные люди; и это въ то время, когда наша вѣрная союзница Германія скорѣе изъ безучастности, нежели по справедливости, сдѣлалась подкладкой для польской эмиграціи, чтобы возбуждать противъ насъ общественное мнѣніе всей Европы. Любой русскій, посѣтившій Прагу въ послѣдніе годы, сможетъ подтвердить, что единственный услышанный имъ тамъ въ нашъ адресъ упрекъ относится къ сдержанности и безразличію, съ какими національныя устремленія Богеміи воспринимались у насъ. Высокія и великодушныя соображенія внушали намъ тогда такое поведеніе; теперь же, конечно, оно лишилось бы всякаго смысла, ибо жертвы, принесенныя нами тогда дѣлу порядка, совершались бы нынѣ въ пользу Революціи.
Но если правда, что Россія въ нынѣшнихъ обстоятельствахъ менѣе чѣмъ когда-либо имѣетъ право обезкураживать питаемыя къ ней симпатіи, то будетъ справедливымъ признать, съ другой стороны, существованіе историческаго закона, провиденціально управлявшаго до сихъ поръ ея судьбами: именно самые заклятые враги Россіи съ наибольшимъ успѣхомъ способствовали развитію ея величія. Вслѣдствіе этого провиденціальнаго закона у нее появился еще одинъ недругъ, который, несомнѣнно, окажетъ большое вліяніе на ея будущія судьбы и значительно посодѣйствуетъ ускоренію ихъ исполненія. Недругъ, о которомъ идетъ рѣчь, — Венгрія, я разумѣю мадьярскую Венгрію. Изъ всѣхъ враговъ Россіи она, возможно, ненавидитъ ее особенно яростно. Мадьярскій народъ, самымъ страннымъ образомъ соединившій революціонный пылъ съ дикостью азіатской орды (о немъ можно сказать столь же справедливо, какъ и о туркахъ, что онъ лишь временно разбилъ свой лагерь въ Европѣ), пребываетъ въ окруженіи славянскихъ племенъ, одинаково ему ненавистныхъ. Личный врагъ этихъ племенъ, чьи судьбы имъ такъ долго ломались, онъ вновь, послѣ вѣковъ броженій и смутъ, все еще видитъ себя заточеннымъ среди нихъ. Все его сосѣди (сербы, хорваты, словаки, трансильванцы, вплоть до карпатскихъ малороссовъ) составляютъ звенья одной цѣпи, которую онъ считалъ навсегда разорванной. А теперь онъ чувствуетъ надъ собою руку, которая сможетъ, когда и какъ пожелаетъ, возсоединить эти звенья и стянуть цѣпь. Отсюда его инстинктивная ненависть къ Россіи. Съ другой стороны, нынѣшніе партійные вожаки, повѣривъ иностраннымъ газетамъ, всерьезъ внушили себѣ, что мадьярскому народу предстоитъ исполнить великое призваніе на православномъ Востокѣ, словомъ, противодѣйствовать исполненію судебъ Россіи... До сихъ поръ умѣряющее вліяніе Австріи худо-бѣдно сдерживало все это броженіе и безразсудство; но теперь, когда послѣдняя связь порвана, а старый и бѣдный, впавшій въ дѣтство отецъ взятъ подъ опеку, слѣдуетъ предвидѣть, что полностью раскрѣпощенное мадьярство можетъ свободно развиться до всѣхъ своихъ крайностей и самыхъ безумныхъ авантюръ. Уже ставился вопросъ объ окончательномъ присоединеніи Трансильваніи. Говорятъ о возстановленіи прежнихъ правъ на Дунайскія княжества и Сербію. Во всѣхъ этихъ странахъ удвоится пропаганда для возбужденія антирусскихъ настроеній и повсемѣстной смуты. Расчетъ дѣлается на то, чтобы въ одинъ прекрасный день объявиться съ оружіемъ въ рукахъ, потребовать во имя ущемленныхъ правъ Запада возврата устьевъ Дуная и повелительно сказать Россіи: «Ты не пойдешь дальше!». — Вотъ, безспорно, нѣкоторыя статьи программы, вырабатываемой нынѣ въ Пресбургѣ. Въ прошломъ году все это ограничивалось лишь газетными фразами, которыя теперь въ любой моментъ могутъ обернуться весьма серьезными и опасными попытками. Но всего неотвратимѣе кажется намъ сейчасъ столкновеніе между Венгріей и двумя зависимыми отъ нее славянскими королевствами. Въ самомъ дѣлѣ, Хорватія и Славония, предвидя, что ослабленіе законной власти въ Вѣнѣ неизбѣжно предаетъ ихъ на произволъ мадьярству, видимо, получили отъ австрійскаго правительства обѣщаніе отдѣльнаго самоуправленія съ присоединеніемъ къ нимъ Далмации и военной границы. Эта позиція, которую объединенныя такимъ образомъ страны пытаются занять по отношенію къ Венгріи, незамедлительно приведетъ къ обостренію всѣхъ прежнихъ разногласій и разжиганію тамъ открытой гражданской войны. А поскольку авторитетъ австрійскаго правительства окажется, вѣроятно, слишкомъ слабымъ для мало-мальски успѣшнаго посредничества между воюющими сторонами, то венгерскіе славяне, какъ слабѣйшіе, возможно, потерпѣли бы неудачу въ борьбѣ, если бы не одно обстоятельство, которое рано или поздно обязательно должно прійти къ нимъ на помощь: предстоящій имъ противникъ является прежде всего врагомъ Россіи. Къ тому же по всей этой военной границѣ, составленной на три четверти изъ православныхъ сербовъ, нѣтъ ни одной хижины поселенцевъ (со словъ даже самихъ австрійцевъ), гдѣ рядомъ съ портретомъ императора Австріи не висѣлъ бы портретъ другого Императора, упорно признаваемаго этими вѣрными племенами за единственно законнаго. Впрочемъ (зачѣмъ скрывать отъ самихъ себя), маловѣроятно и то, что всѣ эти разрушающіе Западъ толчки землетрясенія остановятся у порога восточныхъ странъ. И какъ могло бы случиться, чтобы въ столь безпощадной войнѣ, въ готовящемся крестовомъ походѣ нечестивой Революціи, уже охватившей три четверти Западной Европы, противъ Россіи Христіанскій Востокъ, Востокъ Славяно-Православный, чье существованіе нераздѣльно связано съ нашимъ собственнымъ, не ввязался бы вслѣдъ за нами въ разворачивающуюся борьбу. И, быть можетъ, съ него-то и начнется война, поскольку естественно предположить, что всѣ терзающіе его пропаганды (католическая, революціонная и проч. и проч.), хотя и противоположные другъ другу, но объединенные въ общемъ чувствѣ ненависти къ Россіи, примутся за дѣло съ еще большимъ, чѣмъ прежде, рвеніемъ. Можно быть увѣреннымъ, что для достиженія своихъ цѣлей они не отступятъ ни передъ чѣмъ...
Боже праведный! Какова была бы участь всѣхъ этихъ христіанскихъ, какъ и мы, народностей, если бы, ставъ, какъ уже происходитъ, мишенью для всѣхъ отвратительныхъ вліяній, они оказались покинутыми въ трудную минуту единственной властью, къ которой они взываютъ въ своихъ молитвахъ? — Однимъ словомъ, какое ужасное смятеніе охватило бы страны Востока въ ихъ схваткѣ съ Революціей, если бы законный Государь, Православный Императоръ Востока, медлилъ еще дальше со своимъ появленіемъ!
Нѣтъ, это невозможно. Тысячелѣтнія предчувствія совсѣмъ не обманываютъ. У Россіи, вѣрующей страны, достанетъ вѣры въ рѣшительную минуту. Она не устрашится величія своихъ судебъ, не отступитъ передъ своимъ призваніемъ.
И когда еще призваніе Россіи было болѣе яснымъ и очевиднымъ? Можно сказать, что Господь начерталъ его огненными стрѣлами на помраченныхъ отъ бурь Небесахъ. Западъ уходитъ со сцены, все рушится и гибнетъ во всеобщемъ міровомъ пожарѣ — Европа Карла Великаго и Европа трактатовъ 1815 года, римское папство и всѣ западныя королевства, Католицизмъ и Протестантизмъ, уже давно утраченная вѣра и доведенный до безсмыслія разумъ, невозможный отнынѣ порядокъ и невозможная отнынѣ свобода. А надъ всѣми этими развалинами, ею же нагроможденными, цивилизація, убивающая себя собственными руками...
И когда надъ столь громаднымъ крушеніемъ мы видимъ еще болѣе громадную Имперію, всплывающую подобно Святому Ковчегу, кто дерзнетъ сомнѣваться въ ея призваніи, и намъ ли, ея дѣтямъ, проявлять невѣріе и малодушіе?..
12 апрѣля 1848
Ѳ. Тютчевъ
http://feb-web.ru/feb/tyutchev/texts/pss06/tu3/tu3-144-.htm
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Россiя и революцiя | franky_boy - franky_boy |
Лента друзей franky_boy
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»